Снежный мост под ногами казался надёжным ещё секунду назад. А потом мир провалился.
Сорок метров вниз. Удары о ледяные стены. Темнота.
Ренато Казаротто лежал на дне расщелины, чувствуя, как боль растекается по телу волнами. Он не паниковал, паника была роскошью, которую профессионал не мог себе позволить. Вместо этого он медленно, превозмогая агонию в каждой мышце, дотянулся до рюкзака. Нащупал рацию. Включил.
В базовом лагере его жена Горетта услышала голос — тихий, почти шёпот:
— Горетта... я умираю.
Это был 16 июля 1986 года. До базового лагеря оставался примерно час ходьбы. Он уже отступил после третьего выхода наверх и теперь просто возвращался вниз, туда, где палатки, чай и голос жены.
K2 почти отпустила его.
Почти.
Человек, который искал предел
Чтобы понять, почему Ренато Казаротто оказался один на склонах самой опасной горы мира, нужно понять, что им двигало. А двигал им один-единственный вопрос: где заканчиваются силы человека? В буквальном. Сколько может выдержать тело? Где та точка, после которой разум сдаётся? И можно ли эту точку отодвинуть?
Казаротто искал ответы не в теории, он искал их на вертикальных стенах, в снежных бурях, на высотах, где кислорода не хватает даже для того, чтобы связно мыслить.
В феврале 1982 года он сделал то, что потом будут пересказывать как легенду: пятнадцать дней один, зимой, на итальянской стороне массива Монблана, связывая в одну цепь несколько тяжелейших линий. Подъёмы, спуски, снова подъёмы в разгар метели, которая не прекращалась сутками.
Он доказал. Поднялся.
Его стиль восхождения называли безумием. Альпийский стиль — без кислородных баллонов, без заранее установленных лагерей, без команды поддержки. Казаротто намеренно отказывался от радиосвязи с базой, от страховочных точек, от всего, что могло бы смягчить последствия ошибки. Он хотел чистого опыта. Или, если угодно, чистого противостояния.
«Через альпинизм он погружался вглубь собственного человеческого состояния, — писали о нём позже, — расширяя пределы, пока не находил ключ к их преодолению».
Звучит красиво. На практике это означало: если что-то пойдёт не так, то никто не придёт на помощь.
К 1986 году за плечами Казаротто был список достижений, от которого у любого альпиниста перехватило бы дыхание. Северная стена Лискамма. Северо-восточное ребро Фицроя, который до него считался непроходимым. Северный гребень Броуд-Пика. Десятки маршрутов, которые он прошёл первым или прошёл так, как до него никто не осмеливался.
Но чего-то не хватало.
Одержимость
У одержимости есть особенность: она не признаёт достаточности. Сколько бы ни было сделано — всегда маячит что-то ещё. Что-то, без чего все предыдущие победы кажутся неполными.
Для Казаротто этим «чем-то» стала K2.
Не просто K2 — гору уже покоряли, и не раз. Казаротто хотел пройти маршрут, которого не существовало. Южный юго-западный хребет. В 1979 году французская экспедиция попыталась его одолеть и потерпела неудачу. Позже другие сильные альпинисты присматривались к этой же дороге. Но никто так и не одолел.
Ренато решил: он будет первым, и он пойдёт один.
Непредсказуемая погода. Лавины, которые сходят без предупреждения. Трещины, скрытые под свежим снегом, как ловушки охотника. Казаротто всё это знал. Он изучил гору так, как хирург изучает пациента перед сложнейшей операцией. И всё равно пошёл.
Летом 1986 года он прибыл к подножию K2 вместе с женой. Горетта осталась в базовом лагере: она будет ждать, следить за погодой, держать связь по рации. Насколько это было возможно при его ненависти к радиосвязи.
Подготовка заняла несколько недель. Казаротто акклиматизировался, изучал условия, выбирал момент. Он не торопился. Гора никуда не денется.
Двадцать третьего июня началась первая попытка.
Три предупреждения
Первая попытка. Казаротто двигался медленно, осторожно, как и привык. Достиг отметки 8200 метров, но погода резко испортилась. Ветер, который и так не стихал, превратился в сплошную белую стену. Видимость упала до нуля. Температура опустилась. Продолжать подъём в таких условиях означало погибнуть, замёрзнуть в снежной круговерти.
Ренато повернул назад.
Это было правильное решение. Разумное. Он спустился, отдохнул, восстановился. Через двенадцать дней попробовал снова.
Вторая попытка. 5 июля. Тот же маршрут. Та же высота — 8200. И снова погода не дала продвинуться дальше.
Он снова отступил.
В этом и состоял его профессионализм: знать, когда остановиться. Вершинная лихорадка (summit fever) погубила сотни альпинистов, которые продолжали идти вверх, когда все признаки означали: поворачивай. Казаротто умел распознавать эти признаки и принимать тот факт, что гора будет стоять и завтра. Главное — дожить до завтра.
Третья попытка пришлась на середину июля.
На этот раз он поднялся выше. 8300 метров. До вершины около 300 метров. Расстояние, которое можно пройти за несколько часов. Он был так близко, что почти чувствовал вкус победы.
И снова погода. Буря, которая налетела из ниоткуда. Ветер, способный сбить с ног. Снег, бьющий в лицо, как пригоршни битого стекла.
Казаротто повернул в третий раз.
Три попытки. Три отступления. Любой другой, возможно, услышал бы в этом послание. Знак. Предупреждение. Для Ренато это было лишь вызовом.
Спуск
После третьей неудачной попытки Казаротто решил спуститься к базовому лагерю. Отдохнуть. Восстановить силы. Дождаться улучшения погоды.
К 16 июля он уже был ниже самых сложных участков: ледопады, отвесные стены, узкие гребни над пропастью были позади. Впереди — относительно пологий склон и ледник Де-Филиппи. До лагеря оставался примерно час ходьбы.
Погода улучшалась. После стольких дней в снежной мгле это казалось подарком. Ренато позволил себе расслабиться, насколько вообще можно расслабиться на такой высоте.
В базовом лагере за его спуском наблюдали. Курт Димбергер, австрийский альпинист, следил в бинокль. Он видел фигуру, медленно движущуюся вниз по склону. Всё шло штатно.
Мужчина пересёк ледник, он знал каждую трещину, каждый изгиб. Но буря, бушевавшая последние дни, изменила ландшафт. Свежий снег скрыл то, что раньше было видно. Снежные мосты над расщелинами, которые выдерживали вес человека неделю назад, теперь стали ловушками.
Казаротто об этом даже не подумал. Он шёл, как ему казалось, по привычному маршруту.
А потом снег под ногами исчез.
Через секунду он исчез
Курт Димбергер увидел этот момент в бинокль: фигура на белом поле просто исчезла. Именно не «поскользнулась», не «присела», не «скрылась за перегибом» — исчезла.
Первые секунды он не мог поверить своим глазам. Может, показалось? Может, альпинист просто скрылся за выступом? Но выступов там не было. Он сразу понял, что произошло. Любой, кто провёл достаточно времени в горах, знал. Снежный мост провалился. Человек упал в расщелину. И первое, что он сделал — передал в лагерь, чтобы Горетта включила рацию и была наготове.
Был лишь один вопрос: жив ли?
Тем временем Казаротто летел вниз. Сорок метров падения — это несколько секунд. Несколько секунд, за которые тело успевает удариться о ледяные стены десятки раз. Расщелина сужалась, и это, возможно, спасло ему жизнь в первый момент: он застрял, а не продолжил падение в бездонную тьму.
Когда мир перестал вращаться, мужчина был жив. Несмотря на сильнейшую боль, он понял, что в беде. Настоящей беде.
Невозможно было определить, что сломано, а что просто отбито — тело представляло собой сплошной очаг агонии. Двигаться было мучительно. Но разум работал чётко: он в расщелине, он один, и если не позвать на помощь, он, он здесь умрёт.
Медленно, сантиметр за сантиметром, Казаротто дотянулся до рюкзака. Нащупал рацию. Включил.
Это был поступок, который многое говорил о человеке. Ренато не паниковал, не тратил попусту силы, он действовал.
Рация ожила. Связь была.
— Горетта... — его голос звучал слабо, почти шёпот. — Я умираю.
Гонка со временем
Горетта не позволила себе паники. Она подняла лагерь на ноги.
Спасательная операция началась немедленно. В базовом лагере в тот момент находились альпинисты из разных стран: итальянцы, британцы, немцы. Среди них были врачи. Все, кто мог двигаться, отправились к леднику.
Солнце уже садилось. Скоро станет темно, а в темноте на леднике работать — смертельно опасно. Но выбора не было.
Поскольку за спуском Казаротто следили, место падения определили быстро. Расщелина чернела в снегу как открытая рана. Где-то там, на глубине сорока метров, умирал человек.
Извлечь его оказалось адски сложно. Расщелина была узкой, неровной. Спуститься вниз — риск, но поднять раненого в таких условиях было почти невозможно. Они спускались. Устанавливали страховки. Час за часом.
Ренато всё это время оставался в сознании. Он даже пытался помогать спасателям — давал советы по рации, координировал действия насколько мог. Профессионал до последнего.
Когда его наконец подняли на поверхность, он попытался встать.
Правда, которую скрывал адреналин
На поверхности казалось, что худшее позади. Казаротто был жив. Он говорил, двигался. Да, ему было больно, но он был в сознании, а это хороший знак. Так думали все. Так думал и сам Ренато. Его тело работало на адреналине.
Врачи, оказавшиеся на месте, увидели правду быстро. Падение с такой высоты и удары о лёд точно не могли пройти без последствий. Внешних ран почти не было. Всё самое страшное происходило внутри, где никто не мог помочь.
Мужчина быстро бледнел на глазах. Давление падало. Пульс слабел.
Его пытались стабилизировать. Делали всё, что можно сделать в условиях высокогорного лагеря, без операционной, без аппаратуры, без крови для переливания. Но внутреннее кровотечение — это приговор, когда до ближайшей больницы несколько дней пути.
Казаротто это понимал. Он был опытен, слишком хорошо знал своё тело, чтобы обманываться. Он знал, что умирает, знал с того момента, как произнёс эти слова в рацию.
Через несколько часов после того, как его подняли из расщелины, Ренато Казаротто скончался от внутреннего кровотечения.
Ему было 38 лет.
Тишина
Никто из присутствовавших не сказал ни слова. Не нужно было говорить, каждый понимал, что произошло.
Человек, который открывал невозможные маршруты, который проводил недели на стенах, который знал горы лучше, чем большинство людей знают собственный район. Этот человек погиб не на вершине, не в схватке со стихией, не на грани возможного.
Он погиб на спуске. На относительно простом участке. От случайности, которую невозможно было предвидеть.
В этом была жестокая ирония, которую все ощущали, но никто не произносил вслух. K2 не сбросила его с гребня, не погребла под лавиной, не заморозила в буране. Она просто подождала, пока он расслабится.
Трижды он уходил от верной смерти за месяц. Трижды возвращался.
Можно ли было это предвидеть? Нет. Снежные мосты — это лотерея, и в ней проигрывают даже лучшие.
Можно ли было этого избежать? Тоже нет. Или — да? Если бы он ушёл после первой неудачной попытки. Если бы не вернулся после второй. Если бы...
Там, где он хотел остаться
По желанию Горетты мужа похоронили в той самой расщелине. Это было странное решение, но он приехал на K2, чтобы войти в историю, стать первым человеком, прошедшим по южному юго-западному хребту. В каком-то смысле он стал частью истории.
17 лет ледник хранил тело. В августе 2003 года, лёд сдвинулся, и останки вышли на поверхность. Его перенесли к мемориалу Гилки — месту, где чтят память альпинистов, погибших на K2. Там он и покоится сейчас.
В 2005 году на мемориале появилась табличка от Итальянского альпийского клуба.
Эпилог: маршрут, который он не прошёл
Южный юго-западный маршрут K2 так и остался непокорённым при жизни Казаротто. Маршрут, который он хотел открыть, маршрут, который испытал его «до предела» — ждал другого первопроходца.
Но это уже другая история. А эта закончилась в расщелине ледника Де-Филиппи, в июле 1986 года, когда сильнейший альпинист своего времени сказал жене: «Я умираю».
И оказался прав.
Подписывайтесь на мой Telegram, там я публикую то, что не входит в статьи.