— Давай живее, отрабатывай свой хлеб! — гоготал муж, пытаясь возвыситься за мой счёт перед коллегами. — Видите, мужики, какая у меня дисциплина? Жена должна знать своё место, тогда и порядок в доме будет.
Виталик развалился в плетёном кресле, держа в одной руке шампур с недоеденным мясом, а другой небрежно указывая мне на пустые бутылки, скопившиеся под столом. Его лицо, раскрасневшееся от спиртного и собственной важности, лоснилось на июльском солнце. Трое его сослуживцев, приехавших к нам на дачу отметить удачную сделку, переглянулись. Им было неловко. Один из них, кажется, Сергей, даже попытался встать, чтобы помочь мне собрать грязную посуду, но муж осадил его тяжёлой ладонью по плечу.
— Сиди, Серёга! Не барское это дело. У неё работа такая — быт обеспечивать. Я деньги зарабатываю, она уют наводит. Гармония! Танька, ну где ты там застряла? Огурцы неси, закусывать нечем!
Я стояла на веранде с разделочной доской, на которой горкой лежали нарезанные помидоры. Руки дрожали. Обида жгла сильнее, чем брызги раскалённого жира от мангала. Ведь ещё два года назад всё было иначе. Мы были партнёрами, вместе выплачивали ипотеку, вместе мечтали о поездке на Байкал. А потом нашу фирму закрыли, я осталась без работы, а Виталика, наоборот, повысили. Сначала он просто гордился собой, потом стал подшучивать над моим «бездельем», хотя дома всегда было чисто и наготовлено. А теперь эти шутки превратились в откровенное издевательство, особенно когда появлялись зрители.
Я молча поставила тарелку с огурцами на стол. Виталик даже не посмотрел на меня, продолжая травить какой-то сальный анекдот. Я вернулась на кухню, к раковине, полной жирной посуды. Из окна доносился его громкий смех, который раньше казался мне заразительным, а теперь напоминал карканье вороны.
Вечер тянулся бесконечно. Гости разъехались только затемно. Сергей, прощаясь, задержал мою руку в своей и тихо, чтобы не слышал Виталик, сказал: «Татьяна, спасибо за стол. Всё было очень вкусно. И... простите его, перебрал немного». Я увидела в его глазах жалость — не сочувствие, а именно жалость, как смотрят на бездомную собаку под дождём. Что-то оборвалось внутри. Я лишь кивнула, не в силах выдавить улыбку.
Когда я вернулась в дом, муж уже храпел на диване, даже не разувшись. Грязь с ботинок пачкала светлый плед, который я вязала три месяца. Я смотрела на этого человека и пыталась найти в нём того Виталика, которого любила. Того, кто носил мне мандарины в больницу и читал стихи Есенина. Но того человека больше не было. Был только этот — уверенный, что купил меня вместе с моей любовью и самоуважением за свою зарплату.
На журнальном столике лежала корка чёрствого хлеба — Виталик смахнул её с бутерброда ещё днём. Я подняла её, сжала в ладони и выбросила в мусорное ведро.
Утром он проснулся в дурном настроении. Голова болела, хотелось рассола и тишины.
— Тань, воды дай! — хрипло крикнул он, не открывая глаз. — И таблетку поищи. Чего стоишь, как неродная?
Я стояла в дверях с дорожной сумкой в руках. Внутри было удивительно тихо и пусто, словно выжженное поле после пожара. Ни злости, ни желания что-то доказывать. Только чёткое понимание: я больше не буду есть этот хлеб.
— Вода на кухне, в графине, — спокойно ответила я. — А таблетки в аптечке.
Виталик с трудом приподнялся на локте, щурясь от яркого света.
— Ты куда это намылилась? К маме, что ли, жаловаться побежала? Ну иди, проветрись. К понедельнику чтоб вернулась, рубашки мне погладить надо.
— Я не вернусь, Виталик.
Он фыркнул, всё ещё не веря в серьёзность происходящего.
— Ой, давай без драм. Куда ты денешься? Кому ты нужна сейчас, без работы, без денег? Ты же ноль без палочки, Тань.
— Я нашла работу, Виталик. Ещё неделю назад. Помнишь Людмилу Ивановну, соседку с первого этажа? Ей бухгалтер нужен в ТСЖ, и ещё две подработки она мне нашла на удалёнке. Деньги небольшие, но на съёмную квартиру хватит.
Я хотела уйти раньше. Но боялась — вдруг не справлюсь, вдруг он прав. А вчера, когда увидела жалость в глазах Сергея, поняла: хуже уже не будет.
Лицо мужа вытянулось. Он сел, спустив ноги с дивана. В его глазах мелькнул страх — не потери любимой женщины, нет. Страх потери комфорта. Кто будет подавать, убирать, терпеть?
— Погоди, погоди, — он потёр лицо ладонями. — Ты это серьёзно? Из-за вчерашнего? Да мужики же были, надо было марку держать... Тань, я не то хотел сказать.
— Марку держать? — я покачала головой. — Ты не марку держал, Виталик. Ты меня в грязь втаптывал, чтобы самому выше казаться.
— Тань, ну подожди! — он вскочил, но я уже открыла дверь. — Да кому ты там нужна! Через неделю приползёшь обратно, я тебя знаю!
— Не узнаешь больше, — тихо ответила я и вышла.
За калиткой я остановилась, вдохнула полной грудью. Солнце светило так же ярко, как и вчера, но теперь оно не пекло, а согревало. Дышать стало легко, будто с груди сняли бетонную плиту.
Прошло полгода. Я снимала небольшую квартиру на окраине, работала бухгалтером и по вечерам пекла торты на заказ — оказалось, что мои кулинарные таланты пользуются спросом.
В январский вечер я сидела на кухне с чашкой чая и пробовала новый рецепт — медовик с облепихой. Корж получился пышным, нежным, со сложным вкусом. Я откусила кусочек и закрыла глаза.
Вспомнила, как Виталик говорил: «Твои торты — это единственное, что ты умеешь. Хоть на что-то годишься».
Теперь именно они меня и кормили.
Я допила чай, посмотрела в окно. За стеклом кружились снежинки, на подоконнике лежала раскрытая книга, на столе — блокнот с заказами на следующую неделю.
Свой хлеб оказался самым вкусным на свете.
Спасибо за прочтение👍