Котлеты шипели на сковороде, выбрасывая мелкие брызги масла, которые оседали на плитке над плитой — завтра придется отмывать. Я переворачивала их лопаткой, стараясь не испачкать домашнюю футболку, и чувствовала затылком взгляд свекрови. Марина Борисовна сидела за столом, сложив руки на груди, и этот её взгляд буравил мне спину, как рентген.
— Масло у тебя горит, Лена, — процедила она сквозь зубы. — Огонь убавь. Игорь не любит, когда корочка черная. Ему надо, чтобы золотистая была, мягкая.
— Я знаю, что любит ваш сын, Марина Борисовна, — стараясь сохранять спокойствие, ответила я, хотя внутри все кипело не хуже этого масла. — Мы женаты пять лет. Никто еще не жаловался.
— Пять лет... — фыркнула она, отворачиваясь к окну. — Это не срок. Вот проживешь тридцать, тогда и поговорим. А пока учись, раз уж мать родная не научила.
Я прикусила губу. Моя мама готовила прекрасно, и свекровь это знала, но уколоть лишний раз не упускала возможности. Третий день. Ровно три дня назад она позвонила в дверь с огромным чемоданом и заявлением, что решила «проведать молодых», потому что соскучилась. Без звонка, без предупреждения. Игорь, конечно, обрадовался — мама приехала. А для меня начался ад.
Обычно Марина Борисовна была женщиной строгой, но дистанцию держала. Жила она с мужем, Виктором Анатольевичем, в соседнем городе, в двух часах езды. Мы виделись по праздникам, созванивались раз в неделю. Отношения были ровными: прохладная вежливость с обеих сторон. Но в этот приезд ее словно подменили. Она критиковала всё: как я мою полы, какой порошок покупаю, почему у нас нет накрахмаленных салфеток и зачем я работаю удаленно, если «нормальная баба должна ходить в коллектив».
В прихожей хлопнула дверь. Вернулся Игорь. Я не успела даже вытереть руки о полотенце, как муж заглянул на кухню, уставший, но довольный.
— О, запахи какие! Привет, девчонки. Мам, как ты тут? Не скучали?
Он чмокнул меня в щеку, но как-то мимоходом, и сразу потянулся к матери, обнял ее за плечи. Марина Борисовна расцвела, но улыбка вышла какой-то натянутой, нервной.
— Скучать некогда, Игореша. Вот, смотрю, как жена твоя ужин готовит. Контролирую процесс, чтобы голодным не остался.
— Да ладно тебе, мам, Ленка отлично готовит, — отмахнулся он, стягивая галстук. — Я в душ быстро, и за стол. Голодный как волк.
Когда Игорь вышел, атмосфера на кухне снова сгустилась. Я начала накрывать на стол: тарелки, вилки, нарезала хлеб. Свекровь наблюдала за каждым моим движением, словно коршун. Я поставила перед стулом мужа тарелку с пюре и котлетой, рядом положила соленый огурец — как он любит. Сама присела на краешек стула, чувствуя, как гудят ноги после целого дня беготни и уборки перед её «инспекциями».
Игорь вернулся свежий, пахнущий гелем для душа, сел во главе стола.
— Ну, давайте ужинать. Ленусь, а где горчица?
Я только начала вставать, опираясь рукой о столешницу, как Марина Борисовна вдруг резко подалась вперед, и ее голос хлестнул меня, как пощечина:
— Чего стоишь? Обслуживай мужа!
Пауза длилась секунду, но показалась вечностью. Свекровь уронила вилку, та звякнула о край тарелки. Руки у неё затряслись так, что она не смогла поднять столовый прибор обратно.
— Сладкая жизнь кончилась, — добавила она тише, почти шепотом, но в этом шепоте была такая боль, что мне стало не по себе.
Даже холодильник, казалось, перестал гудеть. Игорь замер с вилкой у рта, глядя на мать широко раскрытыми глазами. Я медленно выпрямилась, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Это было уже не просто замечание. Это было откровенное хамство.
— Мам, ты чего? — тихо спросил Игорь. — Ленка тоже работала. Что за тон?
— А такой тон! — голос свекрови сорвался на крик, и я с ужасом заметила, что у нее трясется подбородок. — Распустил ты ее, Игорь! Ой, распустил! Не ценит она тебя, не бережет! Мужика облизывать надо, пылинки сдувать, чтобы он... чтобы он домой хотел идти! А у вас тут... демократия!
Она встала, не опрокинув стул, просто встала и, не глядя ни на кого, вышла из кухни. Плечи её мелко вздрагивали. Мы слышали, как закрылась дверь в маленькую комнату.
Игорь растерянно посмотрел на меня, потом на остывающую котлету.
— Лен, ты извини... Я не знаю, какая муха ее укусила. Может, давление? Или возрастное? Она никогда такой... странной не была.
Я села обратно, машинально поправила скатерть. Обида душила, хотелось высказать мужу всё, что накопилось за три дня. Что его мама ведет себя как оккупант, что я в своем доме чувствую себя прислугой. Но что-то меня остановило. Я вспомнила её глаза в тот момент, когда она кричала. Там не было злости. Там был животный страх и какая-то беспросветная тоска.
— Ешь, Игорь, — тихо сказала я. — Я потом к ней зайду.
Вечер прошел скомкано. Муж пытался поговорить с матерью через дверь, но она буркнула, что у нее болит голова и она легла спать. Игорь, помаявшись по квартире, сел играть в приставку, чтобы хоть как-то снять напряжение, а я осталась на кухне мыть посуду.
Вода лилась из крана, смывая остатки пищи с тарелок, а у меня из головы не выходила эта сцена. Марина Борисовна всегда гордилась своей семьей. Виктор Анатольевич, мой свёкор, был мужчиной видным, бывшим военным, с характером, но жену вроде как уважал. Они всегда ходили под ручку. «Образцовая ячейка общества», как шутил Игорь. Что могло случиться, что она сорвалась с места и примчалась к нам, начав тиранить меня по поводу «обслуживания мужа»?
Я вытерла руки и, стараясь не шуметь, прошла по коридору. Из-под двери маленькой комнаты пробивалась полоска света. Значит, не спит. Я постояла минуту, решаясь. Может, ну его? Пусть дуется. Но интуиция подсказывала, что дело тут не во мне и не в немытой тарелке.
Я тихонько постучала.
— Я сплю, — раздался глухой голос.
— Марина Борисовна, это Лена. Я чай принесла. С мелиссой. Вам успокоиться надо. Можно войду?
Тишина длилась долго. Потом послышалось шуршание, и замок щелкнул. Дверь приоткрылась. Свекровь стояла в халате, без привычной укладки, и выглядела лет на десять старше. Лицо отекшее, глаза красные, нос распухший.
— Заходи, — буркнула она и отошла к окну.
Я поставила чашку на тумбочку. В комнате пахло корвалолом и застоявшимся воздухом. На комоде валялись пустые блистеры — она выпила уже половину упаковки.
— Марина Борисовна, давайте начистоту, — я присела на край дивана, на котором она спала эти дни. — Вы меня не любите, я знаю. Я, может, не идеальная хозяйка по вашим меркам. Но то, что сегодня было на кухне... Это не про меня. И не про Игоря. Что стряслось?
Она стояла спиной ко мне, глядя в темноту двора. Плечи её мелко вздрагивали.
— Ничего не стряслось. Просто нервы. Старая я стала, вот и брюзжу. Иди, Лена. Не до тебя.
— Вы третий день сами не свои. Вы же всегда с иголочки одеты, макияж с утра. А сейчас... Вы в этом халате уже сутки ходите. И телефон у вас выключен, я видела, он на комоде валяется. Вы от кого-то прячетесь?
Марина Борисовна резко обернулась. В свете ночника её лицо казалось маской трагедии.
— От кого мне прятаться? Я у сына в гостях!
— От Виктора Анатольевича? — наугад спросила я.
Это было попадание в десятку. Свекровь вдруг обмякла, словно из неё выпустили воздух, и тяжело опустилась в кресло. Лицо её скривилось, и она заплакала — не громко, не напоказ, а как-то страшно, с подвываниями, закрывая рот ладонью, чтобы не услышал Игорь.
Я растерялась. Одно дело — воевать со сварливой бабой, и совсем другое — видеть, как ломается сильный человек. Я подошла, неловко положила руку ей на плечо. Она не оттолкнула. Наоборот, схватилась за мою руку своими холодными пальцами так, что стало больно.
— Нет у меня больше дома, Лена, — прошептала она, давясь слезами. — Нету. И мужа нет.
— Как нет? Умер? — у меня сердце ушло в пятки.
— Лучше бы умер! — выдохнула она с такой ненавистью, что я отшатнулась. — Прости Господи... Живой он. Здоровый, как бык. Любовницу завел. Молодую. Тридцать лет, Лена! Тридцать лет ему стирала, готовила, ждала, терпела его гарнизоны, его характер собачий. Думала, старость встретим, внуков нянчить будем. А он...
Она снова зарыдала, вытирая лицо рукавом халата. Я быстро подала ей салфетку.
— Кто она?
— Кассирша из супермаркета их, представляешь? — Марина Борисовна горько усмехнулась сквозь слезы. — Люськой звать. Вульгарная, накрашенная... Я пришла домой раньше, зуб разболелся, с работы отпросилась. А они там... В нашей спальне. На нашей кровати, которую мы в кредит брали пять лет назад!
Картинка складывалась. Вот откуда эта агрессия. Вот почему «обслуживай мужа». Она всю жизнь обслуживала, всю жизнь положила на алтарь брака, а её выкинули, как старую ветошь. И теперь она видела во мне себя — молодую, наивную, уверенную, что муж никуда не денется. И злилась. Злилась на меня за то, что я живу спокойно, что Игорь мне помогает, что я не стелюсь ковриком, и при этом у нас всё хорошо. А она стелилась — и вот итог.
— Он вас выгнал? — спросила я тихо.
— Он даже не извинился, — она подняла на меня пустые глаза. — Сказал: «Марина, ну ты же умная женщина, должна понимать. Ты постарела, а мне еще пожить хочется, мужскую силу почувствовать». Сказал, чтобы я не истерила. А я... я не смогла там оставаться. Собрала вещи и на вокзал. Даже паспорт забыла, представляешь? Только потом спохватилась, что без документов осталась.
— А почему Игорю не сказали? Почему молчите?
Марина Борисовна испуганно округлила глаза и схватила меня за руки.
— Лена, нельзя! Ни в коем случае нельзя! Игорек отца боготворит. Ты же знаешь, Витя для него — идеал мужчины. Он же с детства на него равнялся. Если узнает... он же не переживет. Или дров наломает. Поедет разбираться, драться, а у Вити связи, да и сердце у Игоря слабое... Нельзя рушить его мир, Лена. Пусть думает, что у нас все хорошо. Я пересижу немного, квартиру сниму где-нибудь, скажу, что ремонт затеяла или пожить отдельно захотелось...
Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Женщина сидит на руинах собственной жизни, униженная, преданная, но единственное, что её волнует — чтобы сыночка не расстроился и чтобы образ «святого папочки» не померк.
— Марина Борисовна, вы в своем уме? — не выдержала я. — Какой ремонт? Какое «пересижу»? Вы что, собрались на старости лет скитаться по съемным углам, лишь бы Игорь правду не узнал? Это его отец, да, но вы его мать! И вам сейчас помощь нужна, защита. Игорь взрослый мужик, ему тридцать два года, а не пять лет.
— Ты не понимаешь! — зашептала она горячо. — Он вспыльчивый, весь в отца. Если узнает, что Витя меня на девку променял... Он отца проклянет. А отец ему еще пригодится, мало ли что. Зачем ссорить их? Я сама как-нибудь. Я сильная.
— Сильная? — я указала на её дрожащие руки, на пустые блистеры корвалола. — Вы третий день меня поедом едите, потому что вам больно. Вы срываетесь на мне, потому что не можете сорваться на нем. Это не сила, это отчаяние.
Свекровь замолчала, опустив голову. В комнате снова стало тихо, только тикали часы на стене. Мне стало её невыносимо жаль. Вся её спесь, вся эта напускная важность слетела, осталась только раздавленная, преданная женщина, которой некуда идти.
— Оставайтесь у нас, — твердо сказала я. — Сколько нужно. Никаких съемных квартир.
Она подняла на меня удивленный взгляд.
— После того, как я тебя... так обозвала?
— Переживу. Но при одном условии.
— Каком?
— Мы сейчас идем на кухню, я завариваю новый чай, зовем Игоря и вы ему всё рассказываете.
— Нет! — она дернулась, как от удара. — Ни за что! Лена, прошу тебя, умоляю... Не говори ему. Дай мне время. Я сама... когда-нибудь потом. Не сейчас.
— Сейчас, — отрезала я. — Потому что завтра Виктор Анатольевич позвонит Игорю и придумает свою версию. Скажет, что вы с ума сошли, что сами ушли, или, еще хуже, обвинит вас в чем-нибудь. Вы хотите, чтобы Игорь поверил лжи?
Марина Борисовна замерла. Об этом она, видимо, не подумала. А зная свёкра — человека властного и скользкого — он вполне мог выставить себя жертвой капризной жены.
— Он может... — прошептала она. — Витя умеет переворачивать всё с ног на голову.
— Вот именно. Игорь должен узнать правду от вас. И он должен вас поддержать. Вы не одна, у вас есть сын. И... невестка, какая бы она ни была.
Свекровь долго смотрела на меня, словно видела впервые. В её глазах промелькнуло что-то похожее на уважение. Или на благодарность. Потом она тяжело вздохнула, вытерла лицо ладонями и кивнула.
— Ладно. Твоя правда. Если Витя первый позвонит... Игорек мне не поверит потом.
Мы вышли на кухню. Я поставила чайник, достала печенье. Марина Борисовна умылась холодной водой, привела себя в относительный порядок, хотя красные глаза скрыть было невозможно.
Я пошла в комнату за мужем. Игорь сидел в наушниках, увлеченно расстреливая монстров на экране.
— Игорь, нажми на паузу. Надо поговорить.
Он снял наушники, недовольно поморщился.
— Лен, ну я только уровень прошел. Что опять? Мама успокоилась?
— Иди на кухню. Это важно.
Когда Игорь вошел и увидел мать, сидящую за столом с чашкой чая, сгорбленную и постаревшую, его недовольство мгновенно испарилось.
— Мам? Ты чего? Плакала? Давление скакнуло? Скорую вызвать?
Он подскочил к ней, взял за руку. Марина Борисовна подняла на него глаза, полные слез, и её губы задрожали.
— Нет, сынок... Не давление. Папа...
И она рассказала. Сбивчиво, перескакивая с одного на другое, краснея от стыда, словно это она была виновата в измене. Рассказала про Люську, про слова мужа, про то, как бежала на вокзал с одним чемоданом, забыв даже документы.
Я стояла у раковины, наблюдая за реакцией мужа. Сначала он слушал с недоумением, открыв рот, словно не веря услышанному. Потом его лицо начало каменеть. Желваки заходили ходуном. Тот самый «боготворимый» отец рушился в его глазах, превращаясь в обычного предателя.
Когда мать замолчала, Игорь долго сидел неподвижно, глядя в одну точку. Марина Борисовна сжалась, ожидая приговора. Ожидая, что он скажет: «Сама виновата» или «Ты всё выдумала».
Игорь медленно поднял голову.
— Сколько ей лет? — тихо спросил он.
— Тридцать, — прошептала мать.
Он качнул головой, провел рукой по лицу.
— Ему шестьдесят один. Мам... он купил себе новую рубашку месяц назад. Голубую, помнишь? Я тогда удивился, ты же всегда ему одежду покупала. А он сказал, что сам заехал в магазин. И в спортзал начал ходить... Господи, как же я не понял.
Пауза затянулась. Марина Борисовна теребила край халата до дыр.
— Игорек, не надо так об отце... — привычно начала было свекровь, но он её перебил.
— Мам, перестань. Какой он отец после этого? Бросить жену, с которой жизнь прожил, ради... ради чего? Юбки? Новых ощущений? Это предательство.
Он встал, подошел к матери и крепко обнял её, прижав её голову к своей груди. Марина Борисовна уткнулась ему в футболку и снова разрыдалась, но теперь это были слезы облегчения.
— Значит так, — твердо сказал Игорь, глядя на меня поверх головы матери. — Живешь у нас. Столько, сколько надо. Комната свободная есть. Завтра я поеду туда, заберу остальные вещи. И с «папой» поговорю. Квартира, между прочим, на вас двоих приватизирована, я помню, ты рассказывала когда-то. Так что пусть Люська его на вокзале ночует, а тебе половина полагается. Судиться будем, если по-хорошему не поймет.
— Ой, не надо, сынок, не связывайся... — испугалась она.
— Надо, мам. Лена права. Хватит терпеть.
В ту ночь мы долго не ложились. Обсуждали планы, пили чай. Марина Борисовна впервые за три дня не сделала мне ни одного замечания. Наоборот, когда я случайно просыпала сахар, она сама взяла тряпку и молча вытерла стол.
— Прости меня, Лена, — тихо сказала она, когда Игорь вышел покурить на балкон. — Наговорила я тебе гадостей. Злобу срывала. Дура старая. Ты хорошая жена. И хозяйка... нормальная. Главное, что Игоря любишь.
— Забыли, Марина Борисовна, — улыбнулась я. — Мир?
— Мир.
На следующий день жизнь в квартире изменилась, но не так быстро, как можно было подумать. Я проснулась от запаха чая. На кухне Марина Борисовна сидела у окна с чашкой в руках. Чай давно остыл — она просто держала чашку, глядя в никуда.
— Доброе утро, — сказала я.
Она вздрогнула, словно очнулась.
— Доброе. Не спится. Думаю всё... Игорь уже уехал?
— Да. Сказал, вернется к вечеру.
Она кивнула, снова уставилась в окно. Я села рядом, налила себе чай.
— Марина Борисовна, вам надо поесть.
— Не хочется.
— Знаю. Но надо.
Она посмотрела на меня, и в её глазах была такая тоска, что мне захотелось её обнять.
— Лена... а что, если Игорь поругается с отцом насмерть? Что, если я разрушила их отношения?
— Вы ничего не разрушили. Это сделал Виктор Анатольевич. А Игорь — взрослый человек. Он сам решит, как ему относиться к отцу.
Вечером Игорь вернулся из поездки. Разговор был тяжелым, отец кричал, угрожал, но Игорь не отступил. Он привез три коробки с мамиными вещами, документами и даже её любимый фикус.
— Он думал, я на его сторону встану, — рассказывал муж, пока мы разбирали коробки. — Типа «мужская солидарность». Сказал, что мама постарела, что он имеет право на личное счастье. А я ему сказал: пап, ты маму предал, значит, и меня предал. Семья — это не штамп в паспорте, это когда своих не бросают.
Марина Борисовна слушала, поливая свой фикус, и на её лице медленно появлялась улыбка. Слабая, робкая, но искренняя.
Через три дня она впервые встала рано и приготовила завтрак. Руки всё еще дрожали, когда она переворачивала блинчики, но она готовила.
— Лена, — позвала она меня, когда я вышла на кухню. — Я научу тебя делать блинчики, как любит Игорь. Только... только не так, как я готовила для Виктора. По-другому. С яблоками, например. Он яблоки любит?
Я кивнула, чувствуя комок в горле.
— Любит.
— Тогда будем с яблоками.
Сладкая жизнь, может, у неё и кончилась, как она сказала в тот вечер. Но началась другая. Честная. Без прислуживания и страха быть отвергнутой. И в этой новой жизни мы с ней неожиданно оказались по одну сторону баррикад. Женская солидарность, оказывается, крепче, чем кровные узы или штампы в паспорте. Особенно когда перестаешь делить кухню и начинаешь делить беду.
Спасибо за прочтение👍