Щелчок пульта отдавался в висках, как метроном. Еще один. И еще.
Вадим переключал каналы в соседней комнате — с той особой тщательностью, с какой люди совершают бессмысленные действия, желая показать обиду, не произнеся ни слова.
Елена сидела на кухне и смотрела на чашку. Чай давно остыл, покрылся радужной пленкой — той самой маслянистой коркой, которую она ненавидела с детства.
Четыре месяца назад началась осада.
Сначала был разговор — легкий, между делом, словно предложение съездить за город. Вадим говорил о расширении жилплощади: продать ее двухкомнатную сталинку, наследство бабушки, купить трешку в новостройке. Оформить на него. Для безопасности, конечно.
— У тебя свой бизнес, мало ли что, — объясняла свекровь Людмила Ивановна, округляя глаза, подведенные темным карандашом. — Прогоришь — квартиру отберут. А у Вадика госслужба, стабильность. Так мы твою недвижимость и обезопасим.
Елена отказалась.
Тогда жизнь превратилась в холодную войну. Вадим молчал по три дня, ночевал на диване, ел на кухне стоя. Потом резко становился ласковым — уговаривал, обещал, клялся. Людмила Ивановна звонила по вечерам: жаловалась на давление, намекала, что упрямство невестки доводит ее до инфаркта.
Елена чувствовала, как слабеет. Усталость на работе, прессинг дома. Еще немного — и она сломается.
В пятницу утром Вадим позвонил: мама заедет забрать банки для закаток.
Елена разговаривала с подругой по видеосвязи, поставила телефон на подоконник, чтобы удобнее держать горшок с фикусом. Звонок оборвался. Она понесла цветок в комнату — и забыла.
Экран погас. Приложение зависло, продолжая запись в фоне.
Позвонила заказчица — форс-мажор, срочно в офис. Елена собралась впопыхах: пальто, сумка, ключи. Про телефон вспомнила только в такси. «Ладно, — подумала, — вечером заберу».
Вернулась затемно. Вымотанная, с головной болью, с желанием просто лечь и не думать.
Телефон лежал на подоконнике экраном вниз. Память переполнена.
Последний файл — видео, почти час.
Пальцы задрожали.
Нажала «Play».
Тишина. Стена, кусок шторы. Потом — хлопок входной двери.
— Нет ее, умотала куда-то, — голос Вадима раздраженный, недовольный.
— И черт с ней. Даже лучше, — Людмила Ивановна стала деловитой, жесткой. — Садись, сынок. С риелтором говорила. Твоя одноклассница все подготовит. Но Ленка уперлась.
— Мам, я устал. Может, ну его? Сделаем ремонт тут...
— Ты что несешь?! — Удар ладонью по столу. — Эта квартира добрачная! Разведетесь — пойдешь с голым задом на улицу! А если сейчас продадим, оформим на тебя — совсем другое дело!
— Не подпишет она, мам. Не дура.
— А ты сделай так, чтобы подписала.
Голос свекрови стал тихим, шипящим, почти ласковым.
— Женщины любят ушами и боятся одиночества. Давить надо. Качели ей устрой. То люблю, то холодный. Измотается — сама все сделает. Лишь бы ты успокоился.
— Пробовал. Плачет, но документы не несет.
— Мало давил. Припугни — сама побежит переписывать. Скажи, что вариант нашли, доплата срочно нужна, залог сгорит. Если не согласится — подаешь на развод. Понял? Миллионов пятнадцать, не меньше. Трешку купим, на машину останется. А Ленка... любит — простит. Не простит — хоть при деньгах останешься.
Дальше — звон ложек, льющаяся вода, обсуждение обоев.
Елена выключила видео.
Странное спокойствие. Ледяное, хирургическое, отстраненное. Иллюзий не осталось. Любви тоже. Была только брезгливость — как будто наступила в грязь и не сразу заметила.
Скрежет ключа в замке.
— Лен, ты дома? — крикнул Вадим из прихожей. — Что на ужин? Голодный как волк, весь день на объектах мотался.
Елена медленно встала. Взяла телефон. Вышла в коридор.
— Слушай, мама звонила, — Вадим снимал ботинки, не поднимая головы. — Сердце прихватило. Из-за того, что мы никак вопрос не решим. Лен, сколько можно издеваться над пожилым человеком?
Елена смотрела на него — и видела чужого человека. Актера третьесортного театра.
— Сердце? — переспросила она. — А днем, когда вы тут чай пили и мои миллионы делили, сердце не болело?
Вадим замер.
Глаза забегали.
— Ты о чем? Какой чай? Я на работе был.
— Да?
Елена подняла телефон экраном к нему. Нажала воспроизведение.
«...Припугни — сама побежит переписывать...»
Лицо Вадима пошло красными пятнами. Потом побелело. Он попытался выхватить телефон — резко, порывисто. Елена отшагнула.
— Видео в облаке, — сказала она ровно. — У адвоката тоже. Твоей маме отправила. Пусть послушает, как ее мудрость со стороны звучит.
— Лен, погоди... — Он поднял руки, попытался улыбнуться. — Ты подслушиваешь, что ли? Это вторжение в личное пространство!
— Лучше, чем ты думаешь.
— Да ты сама виновата! — Он взорвался, маска слетела мгновенно. — Ты меня в угол загнала! Пять лет я здесь как приблудный! В твоей квартире, на твоих харчах! Ты хоть раз подумала, каково мне?!
— Заткнись.
Два слова — тихо, спокойно. Но с такой сталью, что Вадим осекся на полуслове.
Его лицо дрогнуло. Глаза наполнились слезами — быстро, театрально. Он упал на колени.
— Прости! Бес попутал! Ленка, я люблю тебя! Не гони! Куда я пойду?
— К маме пойдешь, — сказала Елена. — В старый фонд, который она так презирает. Десять минут на сборы. Не успеешь — вышвырну с балкона. Ключи на тумбочку.
Он еще пытался говорить. Плакал, угрожал, молил. Но взгляд Елены не изменился — ледяной, непроницаемый, чужой.
Спектакль окончен. Зритель покинул зал.
Вадим собирался хаотично — сгребал одежду в пакеты, хватал носки из-под кровати. Выскочил за дверь торопливо, не хлопнув напоследок. Побоялся.
Елена заперла дверь на все замки. Прислонилась спиной к косяку. Медленно опустилась на пол.
Рассмеялась.
Не истерично — облегченно.
Воздух в квартире стал чистым. Исчез запах чужого лицемерия. Исчезло давящее чувство вины.
Год спустя.
Елена стояла у окна — у того самого, возле которого раньше любила сидеть с чашкой чая. За стеклом цвела сирень, наполняя комнату сладким ароматом. Ремонт она переделала: убрала мрачные тона, добавила света.
На столе дымился свежий чай с мятой. Рядом лежала путевка на море — первая за пять лет. Купленная только для себя.
Квартира была светлой, уютной, свободной.
Телефон лежал на столе камерой вниз. Больше не нужно было записывать свою жизнь, чтобы найти в ней правду.
Теперь она просто жила.
И знала точно: если кто-то попросит ее что-то «переписать» ради любви — она укажет на дверь сразу.
Не дожидаясь, пока чай покроется пленкой.
Спасибо за прочтение👍