— Ленка, а где горячее? — бросил мне муж, даже не повернув головы. — Мужики закусывать хотят.
Я промолчала, привычно проглотив обиду, и пошла за уткой. В квартире стоял тяжелый, сладковатый запах лекарств и старости, который не могли перебить ни ароматы жареного мяса, ни дорогие духи гостей. В дальней комнате лежала Валентина Семёновна, мама Олега. Последние полгода стали для нас адом: деменция прогрессировала стремительно. Сначала она просто забывала выключить газ, потом перестала узнавать внуков, а месяц назад слегла окончательно.
Олег, мой муж, самодовольно откинулся на спинку стула, расправил плечи и обвел взглядом своих приятелей. Ему нравилось быть центром внимания, нравилось, как друзья заискивающе заглядывают ему в рот, особенно когда он выставлял на стол дорогой коньяк и красную икру.
— Ну, за хозяина дома! Чтоб бизнес рос, а здоровье крепло! — гаркнул краснолицый Витек, поднимая запотевшую стопку водки.
Я поставила блюдо на стол. Ноги гудели после рабочей смены — я работала старшим технологом на крупном пищевом производстве, должность ответственная, нервная, но я её любила. Зарплата у меня была достойная, ничуть не меньше, чем у Олега, который занимался продажей запчастей. Только вот на прошлой неделе руководство предложило мне войти в рабочую группу по разработке новой линии продуктов — признание моего опыта и квалификации. Я гордилась этим.
— Слушай, Олежа, — вдруг спросил один из друзей, ковыряя вилкой в салате. — А как ты с матерью-то справляешься? Она ж у тебя совсем плохая, говорят. Сиделку нанял? Это ж деньжищ стоит уйму.
В комнате повисла тишина. Олег нахмурился, опрокинул рюмку, шумно выдохнул и вдруг усмехнулся, глядя на меня масляными глазками.
— Зачем мне сиделка? У меня жена есть, — он небрежно махнул рукой в мою сторону. — Лишние траты ни к чему. Я тут подумал и решил: хватит ей на работу бегать. Толку от её бумажек никакого, а дома бардак.
Я замерла с полотенцем в руках, чувствуя, как холодеет внутри.
— В смысле? — тихо переспросила я. — Олег, ты о чем?
— О том самом, — он повысил голос, играя на публику. Ему хотелось показать, кто в доме настоящий мужик, кто хозяин. — Завтра идешь и пишешь заявление по собственному. Увольняйся — будешь мыть моей матери горшки! А то ишь, карьеристка нашлась. Мать — это святое, за ней уход нужен круглосуточный. Вот ты и обеспечишь.
Витек глупо хихикнул, остальные переглянулись. Мне показалось, что меня ударили по лицу. При всех, при посторонних людях, он не просто обесценил мой труд, мой стаж, мою жизнь, он указал мне место прислуги. Я посмотрела на него — развалившегося, лоснящегося, уверенного в своей безнаказанности. И вдруг поняла: это не пьяный бред. Он действительно так считает. Он давно это планировал, просто ждал удобного случая, чтобы озвучить. Экономия семейного бюджета за счет моей жизни.
Я вспомнила, как двадцать лет назад отказалась от аспирантуры — Олег сказал, что семье нужны деньги сейчас, а не через пять лет защиты диссертации. Как я ночами сидела с детьми, когда они болели, а он спал в соседней комнате — у него же завтра важная встреча. Как я брала отгулы, чтобы отвезти его мать к врачу, пока он был занят на работе. И вот теперь — снова? Снова я должна пожертвовать всем?
— Я не буду увольняться, — твердо сказала я, глядя ему прямо в переносицу. — У меня хорошая работа, стаж, уважение коллег. Наймем сиделку, деньги у нас есть.
Олег побагровел. Его авторитет пошатнулся. Он с грохотом опустил кулак на стол, звякнули приборы.
— Ты как с мужем разговариваешь?! — взревел он. — Я сказал — уволишься, значит, уволишься! Я в доме добытчик, а твое дело — очаг хранить и дерьмо убирать, если понадобится. Не нравится? Тогда собирай манатки и вали, только учти — без меня ты никто.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как в дальней спальне стонет Валентина Семёновна. Друзья Олега уткнулись в тарелки, чувствуя неловкость момента, но никто не вступился.
Я медленно сняла фартук, аккуратно свернула его и положила на край стола. Внутри что-то оборвалось, словно лопнула перетянутая струна. Страха не было, слез тоже. Была только звенящая ясность. Двадцать лет брака, двое выросших детей, общие радости и горести — всё это сейчас перечеркнули одной фразой про горшки.
— Хорошо, Олег, — спокойно сказала я. — Я тебя услышала.
Он самодовольно ухмыльнулся, подмигнул Витьку — мол, видал, как бабу воспитывать надо?
— Вот и умница. Завтра с утра чтоб заявление лежало у начальника, — буркнул он и потянулся за огурцом.
Вечер продолжился, но я в нем уже не участвовала. Я ушла в спальню и легла, уставившись в потолок. Мысли роились, как потревоженный улей. Может, я эгоистка? Валентина Семёновна ведь не виновата в том, что заболела. Она всегда относилась ко мне хорошо, пекла пироги для внуков, возилась с ними, пока я работала. До болезни она была совсем другой — доброй, заботливой. Мне её искренне жаль.
Но ведь это не делает меня обязанной бросить свою жизнь? Мы можем нанять профессиональную сиделку. Почему уход за больной матерью автоматически становится женской обязанностью?
Я думала до глубокой ночи, пока Олег гулял с друзьями. Где-то в три часа он, пропахший перегаром и сигаретами, ввалился в кровать и мгновенно захрапел. Он был уверен, что победил. Что я, как обычно, поворчу, поплачу и сделаю так, как он сказал.
Я встала в пять утра, когда он еще спал мертвецким сном. Достала с антресолей большой дорожный чемодан и начала собирать вещи. Работала быстро, методично. Документы, одежда, косметика, книги. Обручальное кольцо сняла и положила на его тумбочку.
Утро встретило хмурым рассветом. Голова у Олега трещала, он, щурясь, вышел на кухню около девяти, ожидая увидеть на столе рассол и горячий завтрак. Но стол был пуст. А в прихожей стояли два чемодана и сумки.
— Это что за вокзал? — хрипло спросил он, не понимая. — Ты что, в командировку собралась? Я ж сказал — увольняйся!
Я надевала пальто перед зеркалом, поправляя шарф. Из комнаты Валентины Семёновны доносился тяжелый запах — нужно было менять белье, мыть, кормить с ложечки. Внутри кольнуло. Жаль её, по-настоящему жаль. Но это не моя война. Это Олег должен заботиться о своей матери, а не перекладывать ответственность на меня через шантаж и унижение.
— Нет, Олег. Я не в командировку, — я повернулась к нему. — Я уволила одного сотрудника. Тебя.
— Чего? — он вытаращил глаза, пытаясь переварить информацию.
— Ты вчера хотел показать, какой ты крутой мужик? Показал. Только ты забыл, что я не твоя собственность и не бесплатное приложение к твоей маме. Я подаю на развод. Квартира эта, слава богу, твоя наследственная, делить не будем. А вот на свою половину дачи и машины я претендую — они куплены в браке на общие деньги.
— Ты... ты бросишь больную мать?! — он начал задыхаться от возмущения, переходя на визг. — Совести у тебя нет! Кто за ней ходить будет?!
— Ты, Олег. Ты же мужик. Ты же хозяин. Или наймешь профессионала — денег у тебя, как ты сам любишь говорить, куры не клюют. А я пойду на свою любимую работу.
Я взяла ручку чемодана. Он стоял в трусах посреди коридора, растрепанный, жалкий, и в его глазах впервые за много лет читался настоящий страх. Страх не за мать, а за то, что его комфортный мир рухнул, и теперь ему самому придется столкнуться с реальностью, пахнущей не пирогами, а хлоркой и лекарствами.
— Ленка, ты не посмеешь... Да кому ты нужна в сорок пять! Приползешь ведь! — кричал он мне вслед, пока я вызывала лифт.
Я не обернулась.
В коридоре меня ждал сын, Илья. Он приехал рано утром — я позвонила ему ночью, и он, не задавая лишних вопросов, сказал: "Жди, мам, я заберу тебя". Вот он и приехал, взял мои чемоданы и обнял за плечи.
— Всё правильно делаешь, — тихо сказал он. — Все на твоей стороне. Папе мы скажем всё, что думаем. А с бабушкой поможем — наймем сиделку, будем оплачивать вместе. Но ты не обязана жертвовать жизнью.
У меня потеплело на душе. Дети выросли. Они всё понимают.
Спасибо за прочтение👍