— Вали отсюда! — Марина стояла в дверном проеме, тяжело дыша. Лицо красное, волосы растрепаны, в руках — его спортивная сумка, куда она последние десять минут хаотично закидывала его вещи. — К мамочке своей вали! Вот пусть она тебя и обслуживает, и слушает твое нытье, и носки твои по квартире собирает! Я устала, Олег. Сил моих больше нет быть на втором месте.
— Да пошла ты! — рявкнул Олег, уворачиваясь от летящей в голову подушки. — Истеричка!
Сумка с глухим стуком приземлилась у его ног. Молния разъехалась, наружу вывалился рукав любимого свитера.
— И пойду! — Олег подхватил сумку, даже не пытаясь застегнуть. — Думаешь, пропаду? Да мама меня всегда примет, в отличие от некоторых! Она меня ценит!
Он хлопнул входной дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка. Выскочил в подъезд, чувствуя, как внутри всё клокочет от обиды и злости. Пятнадцать лет брака коту под хвост. И из-за чего? Из-за того, что он вчера поехал чинить кран теще вместо того, чтобы везти Марину на УЗИ? Или из-за того, что сорок три тысячи из зарплаты перевел матери на новый телевизор — ровно столько, сколько они откладывали на летний отдых? Марина вечно всем недовольна. Эгоистка.
На улице было сухо и морозно. Ноябрьский ветер пронизывал насквозь. Олег забросил сумку на заднее сиденье своей старенькой «Тойоты» и плюхнулся за руль. Руки дрожали. Ничего, сейчас он приедет к Вере Николаевне. Мама всегда говорила: «Олежек, мой дом — твой дом». Там его накормят горячими пельменями, пожалеют, и они вместе обсудят, какая Марина неблагодарная.
Ехать было недалеко, минут двадцать. В окнах маминой квартиры на третьем этаже было темно — только слабое мерцание, похоже, работал телевизор.
Олег набрал код домофона. Гудки шли долго. Наконец, динамик захрипел:
— Кто там?
— Мам, это я, Олег. Открывай.
— Олежек? — голос матери звучал настороженно. — А ты чего так поздно? Случилось что? Десятый час уже.
— Случилось, мам. Я развожусь. Марина совсем с катушек слетела, выставила меня с вещами. Я к тебе.
Повисла тишина. Олег переминался с ноги на ногу, чувствуя, как ледяной ветер пробирается под легкую куртку. Он уже представлял, как сейчас запищит домофон, как он поднимется на лифте в тепло...
— Ой, сынок... — голос Веры Николаевны изменился. Стал каким-то тягучим, слабым. — Тут такое дело... У меня гости, Олежек. Соседка Тамара Михайловна зашла, чай пьем. Неудобно как-то.
Олег отступил на шаг от железной двери, недоуменно глядя на темные окна на третьем этаже.
— Мам, я тихонько. Я на диване лягу, даже свет включать не буду. Мне идти некуда, на улице холодно.
— Нет-нет, Олежек, ко мне нельзя, — тверже отрезала мать. — Ты же понимаешь, неловко перед людьми. Да и я завтра рано к врачу, нужно выспаться. А ты будешь ходить, водой шуметь, вздыхать. Ночуй, где хочешь, ты же взрослый мужик. В гостиницу поезжай или к другу какому. Всё, не могу говорить, Тамара Михайловна ждет.
Домофон пикнул и отключился.
Олег стоял, глядя на панель с цифрами, и не верил своим ушам. «Ночуй, где хочешь». Это сказала женщина, которой он вчера привез полные пакеты продуктов? Которой он оплатил путевку в санаторий, урезав бюджет собственной семьи?
Дверь подъезда распахнулась, и на крыльцо вышла соседка, баба Шура, с маленькой дрожащей собачонкой.
— О, Олег! А ты чего тут мерзнешь? — удивилась старушка, запахивая пальто. — К матери? А чего не заходишь?
— Да она... гости у нее. Неудобно, — пробормотал Олег, чувствуя, как горят щеки.
— Какие гости? — удивилась баба Шура. — Я час назад мимо проходила, в окнах темно было. Одна она там. Сериал, наверное, смотрит, как всегда по вечерам.
Олег почувствовал, как что-то внутри оборвалось. Словно лопнула натянутая струна, на которой держалась вся его картина мира. Он медленно побрел к машине. Сел, но заводить не стал. Темнота салона давила.
Перед глазами всплыло лицо Марины. Усталое, с темными кругами под глазами. Вспомнилась прошлая весна.
«— Оля из соседнего подъезда в Турцию летит, — сказала тогда Марина, глядя в окно. — С мужем и дочкой. А мы... мы опять никуда.
— Ну у Оли муж депутат, — отмахнулся он. — А у мамы зубы болят, Марин. Она же мучается.
Марина ничего не ответила. Просто кивнула и ушла в ванную. Он слышал, как текла вода, долго, минут десять. Понял только сейчас — она плакала.»
Вспомнил, как она просила починить розетку в коридоре полгода назад. А он всё отнекивался, зато по первому звонку летел к маме вешать гардину. Вспомнил её день рождения в сентябре — он уехал к матери менять смеситель и вернулся в полночь. Марина сидела на кухне одна, перед потухшими свечами на торте.
— Приплыли, — сказал он вслух своему отражению в зеркале заднего вида.
Телефон в кармане звякнул. Сообщение от матери: «Сынок, ты там не обижайся. Завтра приходи, я блинчиков напеку. А сегодня правда не могу, старая я уже для твоих проблем».
Олег удалил сообщение. Завел двигатель. В гостиницу он не поехал — на карте осталось три тысячи. Все остальное ушло на санаторий и телевизор. Он откинул сиденье, укрылся курткой и, глядя на звезды в морозном небе, впервые за сорок лет почувствовал себя по-настоящему одиноким.
Утром он проснулся от холода и ломоты во всем теле. Шея затекла, во рту пересохло. Телефон разрывался от звонка — звонила Вера Николаевна. Наверное, про блинчики вспомнила.
Олег сбросил вызов. Потом зашел в контакты и на секунду задержал палец над номером жены. Нет, звонить и умолять сейчас бесполезно. И унизительно.
Он снял самую дешевую комнату в общежитии на окраине, заплатив за месяц вперед. Бросил сумку в угол. Неделю он приходил в себя. Ходил на работу, ел в столовой, по вечерам лежал на узкой койке и думал.
Думал о том, как в двадцать пять, когда женился, мать сказала: «Помни, Олежек, жены приходят и уходят, а мама у тебя одна». И он поверил. Пятнадцать лет верил.
Думал о том, как Марина однажды спросила: «Оль, а если бы я и твоя мама одновременно тонули, кого бы ты спас?» Он тогда рассмеялся: «Глупый вопрос». Не ответил. А Марина больше не спрашивала.
На восьмой день он поехал в строительный магазин.
— Вам доставку оформлять? — спросила девушка-кассир, пробивая новую розетку, выключатель, банку краски и набор инструментов.
— Нет, я сам, — ответил Олег.
Он приехал к их дому вечером. Поднялся на третий этаж. Постоял у двери, слушая тишину. Потом достал инструменты и принялся за работу — чинил розетку в коридоре, которую обещал починить год назад.
Дверь распахнулась, когда он вкручивал последний шуруп.
Марина стояла на пороге. Худая, бледная. Смотрела на него молча.
— Я... — начал Олег и осекся. — Розетку чинил. Обещал же.
— Спасибо, — тихо сказала Марина. — Но ты мог бы позвонить.
— Мог бы, — согласился он. — Но не позвонил.
Она кивнула. Взгляд скользнул по пакету с краской, по его помятой куртке, по лицу.
— Ты где живешь?
— В общежитии на Окружной. Снял комнату.
— Понятно.
Повисла тишина. Олег собрал инструменты, аккуратно сложил их в сумку.
— Марин, я... я не прошу пустить обратно. Я просто хотел сказать, что ты была права. Во всем. И что мне жаль.
Она молчала.
— Я изменюсь, — добавил он. — Уже меняюсь. Мама звонила восемь раз за неделю. Я ни разу не взял трубку.
— Олег, это не про то, возьмешь ты трубку или нет, — устало сказала Марина. — Это про то, что пятнадцать лет я была на втором месте. Я устала доказывать, что заслуживаю быть первой.
— Знаю.
— Знаешь? — в её голосе прорезалась злость. — Вот прямо сейчас знаешь? А когда я плакала в ванной после того отпуска, который мы не взяли, ты знал? Когда сидела одна в свой день рождения, ты знал?
Олег сжал ручку сумки. Больно. Правильно. Заслуженно.
— Не знал. Не хотел знать. Но теперь... — он поднял на неё глаза. — Теперь знаю. И не прошу второго шанса. Просто хочу, чтобы ты знала: ты заслуживала большего. Заслуживаешь.
Марина прикрыла глаза. Кивнула. Шагнула назад и тихо закрыла дверь.
Олег спустился по лестнице, сел в машину. Завел мотор. В зеркале заднего вида мелькнуло окно их квартиры — там погас свет.
Телефон завибрировал. Сообщение от матери: «Олежек, ты совсем про меня забыл? Позвони, я волнуюсь».
Олег посмотрел на экран. Потом набрал ответ: «Мам, я занят. Своими проблемами».
Отправил. Заблокировал телефон. И поехал в сторону общежития, где в углу комнаты стояла банка краски и лежали инструменты. Где ему предстояло научиться жить по-новому.
Жизнь, кажется, только начиналась. И теперь он точно знал: прежде чем чинить чужие краны и розетки, нужно было научиться чинить самого себя.