Корвалол въелся в обои так глубоко, что, казалось, уже никогда не выветрится. Я стояла у раковины и наблюдала, как вода смывает остатки салата с тарелки — крошечные кусочки помидоров кружили в воронке, исчезая в сливе вместе с последними тремя днями моей жизни. За окном женщина выгуливала пуделя, школьники гоняли мяч, маршрутка притормаживала у остановки. Мир продолжал вращаться, не спрашивая разрешения. А здесь, в этой квартире, время застыло в янтаре прощания.
Из гостиной доносился голос Светланы Игоревны — моей мачехи, или, как она себя величала, «второй мамы». Телефонный разговор вела с виртуозностью актрисы второго плана: от надломленного шепота скорбящей вдовы до деловитых интонаций бухгалтера, подсчитывающего активы.
— Да, Людочка, да... Невосполнимая утрата. Как я теперь одна? — Пауза для драматического эффекта. — Витенька, конечно, рядом, опора моя... А Марина? Ну что Марина... Ты же знаешь, у нее своя жизнь, карьера. Ей не до стариков.
Губка хрустнула в моих пальцах. «Не до стариков». Из уст женщины, которая последние полгода папиной болезни появлялась здесь исключительно с ревизионными целями — проверить, не исчезло ли столовое серебро, не раздарила ли я фарфоровый сервиз. Которая морщилась от запаха лекарств, как от прокисшего молока, и скрывалась в салон красоты «проветриться», оставляя меня менять памперсы грузному угасающему телу, в котором с каждым днем все меньше оставалось от моего отца.
Витя, ее тридцатилетний сын от первого брака, устроился на кухне с видом человека, заслужившего отдых непосильным трудом. Доедал мясную нарезку, не утруждаясь столовыми приборами — ветчину цеплял пальцами, впитывая в экран телефона остатком внимания, не занятого пережевыванием.
— Марин, чайку бы.
Даже не просьба — констатация факта. Вот так вот должно быть устроено мироздание: Витя хочет чаю, Марина наливает.
— Чайник на плите, — сухо отозвалась я, не оборачиваясь.
— Сложно налить, что ли? — Цоканье языком, полное искреннего недоумения. — У нас горе вообще-то. Мать вон с давлением лежит, я на нервах весь.
Я медленно обернулась. Витя был учебным пособием по инфантилизму: рыхлый, с застывшей обидой на несправедливый мир в глазах и непоколебимой уверенностью в том, что вселенная обязана. Папа устраивал его на работу с периодичностью смены сезонов. График оказывался неудобным, начальство — невыносимым, обязанности — «не моего уровня». В итоге Витя прирос к материнской шее, которая, в свою очередь, комфортно устроилась на папиной — и тот тянул эту лямку до последнего вздоха, потому что не умел иначе.
— Витя, — произнесла я голосом, от которого в воздухе будто появились кристаллики льда, — встань и налей себе сам. Или конечности атрофировались?
Он начал было огрызаться, но встретился со мной взглядом и передумал. Встал, шаркая стоптанными тапками, грохнул чайником о конфорку.
Эти дни после похорон были экзаменом, к которому невозможно подготовиться. Я знала, что разговор о наследстве неизбежен — как знаешь, что после осени придет зима, — но питала иллюзии насчет хотя бы формального приличия. Сорок дней. Неужели так сложно выдержать сорок дней?
Наивность — роскошь, которую я себе позволяла все реже.
Папа принадлежал к вымирающему виду. Ответственный, немногословный, добрый до опасности. Именно эта доброта и сыграла с ним злую шутку десять лет назад, когда он, спустя три года вдовства, привел в дом Светлану. Она тогда работала в регистратуре поликлиники — скромная, тихая, с печальными глазами за очками в тонкой оправе. Классическая серая мышка, за которой никто не разглядит хватку бойцовской собаки.
Началось с незаметного. Мамин торшер из гостиной — «старье, только пыль собирает». Папины встречи с друзьями — «тебе вредно волноваться, Коля, врачи же говорили». Потом в нашу трешку въехал Витя, которому срочно требовалось «встать на ноги». Он поднимался на эти ноги уже восемь лет, заняв мою бывшую детскую и превратив ее в логово вечного подростка.
Я съехала, едва накопила на ипотеку для студии размером с купе плацкартного вагона. Папа переживал, совал деньги — я отказывалась. Видела, как Светлана каждый раз поджимает губы, когда он тянется за кошельком.
— Мариночка, у нас же кредит за Витину машину, — елейно напоминала она. — Ему работать надо, а без колес в наше время никак.
Папа виновато прятал купюры обратно. Я не обижалась. Я просто наблюдала, как он стареет на глазах, как гаснет тот огонек, который я любила с детства. Он все понимал. Но хотел покоя. В его возрасте люди выбирают покой, даже если за него приходится платить.
Полгода назад врачи вынесли приговор. Светлана устроила представление в коридоре онкодиспансера — рыдала так громко, что дежурная медсестра попросила не мешать другим пациентам. Но стоило нам остаться с врачом наедине, как она вытерла сухие глаза и деловито поинтересовалась: «Сколько ему осталось? Надо понимать, чтобы дела привести в порядок».
В ту секунду я едва сдержалась. Но сдержалась. Ради папы — всегда ради папы.
Последние месяцы моя жизнь свелась к треугольнику: работа — больница — отцовский дом. Светлана самоустранилась с изяществом фокусника.
— Я не могу видеть его таким! — объявила она, прижимая ладонь к сердцу. — У меня все внутри разрывается!
И уехала на дачу восстанавливать нервную систему, оставив Витю «присматривать за квартирой». Витя присматривал своеобразно: резался в танки и заказывал пиццу на папину пенсию. А я стирала, кормила с ложечки, слушала сбивчивые воспоминания о прошлом, которое с каждым днем становилось четче настоящего.
Однажды вечером, когда боль отступила настолько, чтобы можно было говорить, папа взял меня за руку. Его ладонь — некогда сильная, способная открыть любую банку и поднять меня над головой, — теперь напоминала высохший лист.
— Мариш, — прошептал он, глядя выцветшими глазами. — Прости меня.
— За что, пап?
— За то, что слаб был. Что позволил... — Кашель оборвал фразу. — Ты не переживай. Я постараюсь все решить. Не дам тебя в обиду.
Я решила, что бредит. Гладила редкие седые волосы, шептала утешения. Через три дня его не стало.
Теперь я стояла на кухне и слушала, как Светлана обсуждает с подругой памятник — «черный мрамор, портрет в полный рост, чтоб солидно смотрелось». На папины, разумеется, сбережения, которые, как она была убеждена, дожидались ее в банке.
Недели текли вязко, как застывающий мед. Светлана вела себя странно — качалась между приторной ласковостью («возьми мамины книги, тебе на память») и плохо скрытым торжеством, будто знала секрет, способный меня уничтожить.
Она искала документы. Я видела перевернутые ящики в папином кабинете, сдвинутые папки, следы чужих рук на вещах. Но молчала. Меня грызло сомнение, выжигало изнутри: успел ли папа? Он говорил об этом три года назад, потом больше не возвращался к теме. Что если болезнь помешала? Что если забыл, отложил, не нашел сил дойти до нотариуса?
Страх рос вместе со мной — как вторая тень, которая в темноте казалась реальнее меня самой. Я ловила себя на мысли: а может, проще отступить? Снять квартиру, начать с чистого листа, не влезать в грязную дележку квадратных метров?
Но потом вспоминала мамин торшер на помойке. Вспоминала, как папа прятал кошелек. Вспоминала его шепот: «Не дам в обиду».
И решала идти до конца. Даже если там пустота.
Накануне встречи у нотариуса позвонила Светлана.
— Марина, завтра в десять. Не опаздывай, паспорт возьми. Нам нужно все решить цивилизованно.
— Хорошо.
— И знаешь... — Пауза, рассчитанная на эффект. — Ты, наверное, на квартиру рассчитываешь? Я с юристами посоветовалась. Мы с Витей там прописаны десять лет, это наш дом. У тебя свое жилье есть. Так что давай без обид, по-родственному. Память об отце не должна быть омрачена материальным.
— Поговорим у нотариуса, — коротко ответила я и положила трубку.
Рука дрожала. Я налила воды, не смогла выпить — подкатывала тошнота. А что если она права? Что если закон действительно на их стороне?
Утро выдалось ветреным. Светлана прибыла на такси с Витей — она в черном, но с яркой помадой и новой дубленкой, которую папа точно не покупал. Витя курил, сутулясь, будто пытался спрятаться от собственной жизни.
— Здравствуй, дорогая, — Светлана кивнула, не встречаясь глазами. — Пойдем, нечего мерзнуть.
В нотариальной конторе пахло дорогой бумагой и чужими судьбами. Нотариус — строгая женщина с безупречной укладкой и взглядом человека, повидавшего все виды человеческой низости, — пригласила в кабинет.
— Присаживайтесь. Дело о наследстве Николая Ивановича Соколова. Все наследники присутствуют?
— Да! — поспешно ответила Светлана. — Я, законная супруга, моя падчерица и мой сын Виктор. Он был на иждивении у покойного.
Нотариус кивнула, начала перебирать документы. Мое сердце колотилось так, что я была уверена — сейчас все услышат.
— Итак, наследственная масса включает...
— Позвольте! — Светлана выпрямилась, и в голосе зазвучала сталь. — Прежде чем продолжить, я хочу кое-что уточнить.
Я сжала руки на коленях, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
— Мы с Николаем Ивановичем прожили вместе десять лет, — начала Светлана ровно, без истерик. — Все нажитое — наше общее. Я понимаю, что дочь формально имеет права. Но давайте смотреть реально. Марина живет отдельно много лет. У нее своя квартира, своя жизнь. А мы с Витей прописаны здесь, это наш дом. Витя потерял работу, ухаживая за отчимом...
Ложь скользила с ее языка так естественно, будто она сама в нее верила.
— Поэтому предлагаю решить мирно. Квартира остается нам — мы там зарегистрированы, деваться некуда. Марина может забрать личные вещи отца. Фотографии, книги, семейные ценности. Нам ведь важна не нажива, правда? Важна память.
Она говорила убедительно. Так убедительно, что даже нотариус на секунду задумалась. А я сидела и чувствовала, как внутри все сжимается в ледяной узел. Неужели так просто? Неужели можно отнять целую жизнь, прикрывшись красивыми словами?
Нотариус вежливо откашлялась.
— Светлана Игоревна, я понимаю вашу позицию, но закон оперирует фактами. При отсутствии завещания наследование происходит по закону. Наследники первой очереди — супруга и дети. Следовательно, вы и Марина Николаевна наследуете в равных долях. Ваш сын, не будучи усыновленным, прав на наследство не имеет. Он может попытаться доказать иждивение через суд, но это отдельное производство.
Лицо Светланы окаменело.
— Прекрасно, — она вытащила из сумки папку. — Тогда я готова предоставить документы о том, что квартира приобретена в браке, на совместные средства. А также свидетельские показания о том, что Марина фактически бросила отца, не навещала, не помогала материально...
— На совместные средства? — Я не выдержала. — На папины деньги, Светлана Игоревна. Вы получали четырнадцать тысяч в регистратуре.
— Я вела хозяйство! Создавала уют! — Голос взлетел вверх, сорвался на фальцет. — А ты? Приезжала раз в месяц, на полчаса!
— Последние полгода я жила здесь. Пока вы были на даче. Я меняла ему белье. Кормила. Слушала, как он задыхается по ночам.
— Неправда! — Витя впервые подал голос. — Мы оба были рядом! Мама вообще уволилась, чтобы ухаживать!
Я посмотрела на него — на тридцатилетнего мужчину, который врал, не моргнув глазом, и, похоже, сам верил в свою ложь.
— Витя, — произнесла я очень спокойно. — Ты даже в больницу не приехал. Ни разу.
Он отвел взгляд.
Нотариус постучала ручкой по столу.
— Прошу успокоиться. Ваши заявления не относятся к процедуре. Сейчас я оглашу состав наследственной массы, дальнейшие претензии можете предъявлять в судебном порядке.
— Мы вас по судам затаскаем! — Светлана резко встала. — Марина, ты здесь никто! Все достанется Вите, он мужчина, ему семью создавать! А ты... — Палец ткнулся в мою сторону. — Ты обязана отдать нам квартиру! По справедливости! Отдай добровольно, разрешим фотоальбомы забрать.
Тишина сгустилась. Гудел кулер, за окном проехала машина. Я смотрела на женщину, которая десять лет притворялась близкой, и чувствовала не злость — странную, опустошающую усталость.
— Елена Сергеевна, — обратилась я к нотариусу. — Огласите, пожалуйста, список имущества.
Нотариус, явно не одобрявшая происходящее, поправила очки и заглянула в документ.
— Итак. Наследственная масса включает: автомобиль «Лада» 2012 года выпуска, гаражный бокс в кооперативе «Север», денежный вклад в размере пятнадцати тысяч рублей. А также долговые обязательства по потребительскому кредиту на сумму четыреста пятьдесят тысяч рублей.
Светлана замерла. Витя перестал жевать жвачку.
— Что? — Голос упал до хрипа. — А квартира? Трехкомнатная в центре! Дача!
Нотариус подняла спокойный взгляд.
— Квартира и дачный участок в наследственную массу не входят.
— Как не входят? — Светлана вцепилась в край стола. Кожа на пальцах натянулась, стала почти прозрачной. — Мы там прописаны! Живем! Это невозможно!
— Никакой ошибки, — нотариус достала из папки документ. — Три года назад Николай Иванович оформил договор дарения. Квартира и дача переданы его дочери, Марине Николаевне. Право собственности перешло в апреле две тысячи двадцать второго года. Документы оформлены надлежащим образом, зарегистрированы в Росреестре.
Я закрыла глаза.
Значит, успел.
Вспомнился тот день. Папа позвонил и попросил приехать, когда Светланы не будет. Поехали в МФЦ. Он был сосредоточен и тверд — таким я его помнила в детстве, когда он учил меня кататься на велосипеде и говорил, что главное — не бояться упасть.
— Я не хочу, чтобы они тебя обидели после моей смерти, — сказал он. — Света — женщина неплохая, но за сына горло перегрызет. А Витька... пропьет все. Береги дом, Мариша. Это все, что я могу оставить. Только молчи пока. Хочу дожить спокойно.
И я молчала. Три года слушала упреки, сносила высокомерие, смотрела, как они хозяйничают в моем доме. Уважала волю отца. Но никогда не была уверена до конца — вдруг что-то пошло не так, вдруг документы не зарегистрировали, вдруг папа передумал?
Теперь я знала. Он не передумал.
— Это подлог, — прошептала Светлана, оседая в кресло. Румяна на щеках выделялись пятнами на мертвенно-бледном лице. — Он был болен. Не понимал, что делает. Мы оспорим. Он был под таблетками!
— На момент сделки Николай Иванович предоставил справку о дееспособности, — холодно ответила нотариус. — Сделка чистая. Можете обратиться в суд, но предупреждаю — перспектив нет.
Тишина.
— Мам, — протянул Витя жалобно, — мы че, бомжи теперь?
— Мариночка, — Светлана вдруг преобразилась. Жесткость растаяла, голос стал мягким, почти умоляющим. — Доченька... Как же так? Ты не выгонишь нас? Куда мы пойдем? У Витеньки ни работы, ни крыши... Мы же почти родные. Николай Иванович не хотел бы ссор. Он был добрым...
Внутри что-то дрогнуло. Я вспомнила странную сцену — Светлана сидит у папиной постели, когда думает, что я сплю. Просто сидит, держит его за руку, молчит. Без свидетелей. Может, она правда что-то чувствовала?
Но потом вспомнила другое. Через час она встретила меня на кухне: «Слушай, а сколько его квартира стоит, как думаешь? Миллионов пять потянет?»
— Отец хотел, чтобы я сберегла дом, — сказала я. — И я его сберегу.
Встала.
— У вас три месяца на поиск жилья. Я подам на выселение через суд. Процесс займет время, спешить не придется. Можете уйти сами. Или дождаться приставов.
— Ты не посмеешь! — Светлана вскочила, и вся напускная мягкость слетела, как штукатурка. Лицо исказилось. — Дрянь! Неблагодарная! Я тебе мать заменила!
— Вы мне никого не заменили, — спокойно сказала я. — Просто жили с моим отцом. На его деньги. В его доме.
— Будь ты проклята! — Она схватила сумку. — Всю жизнь пожалеешь! Одинокая старая дева! Вся в мать!
Я достала из сумки маленькую коробочку, положила на стол.
— Это мамины серьги. Те самые, что «потерялись» пять лет назад. Нашла у вас на туалетном столике. Забирайте. Мне чужое не надо.
Светлана схватила коробку, сунула в сумку, не глядя. Развернулась, хлопнула дверью. Витя заметался.
— Постой! А где нам жить? Ты обязана! По закону!
— По закону вы мне никто, Витя, — ответила я. — Тебе тридцать. Ты здоров. Иди работай. Грузчики всегда нужны.
Я шла к выходу.
— Марина Николаевна, — окликнула нотариус. — Не забудьте — долг делится пропорционально. Вы тоже обязаны выплачивать свою часть.
— Знаю, — кивнула я. — Спасибо, Елена Сергеевна.
На улице светило солнце — холодное, ноябрьское, но яркое. Я вдохнула полной грудью. Впервые за долгое время воздух не пах лекарствами и фальшью.
В кармане завибрировал телефон. Незнакомый номер — но я сразу поняла. Даже не глядя, заблокировала и удалила.
Впереди было много дел. Найти юриста, оформить выселение. Заказать клининг — вымыть квартиру от чужого духа. Сделать ремонт, вернуть светлый мамин стиль, который они уничтожили тяжелыми шторами и темными обоями. И найти на антресолях старый торшер. Если не выбросили.
Вечером я приехала к квартире. Поднялась, открыла своими ключами. Светлана с Витей еще не вернулись.
Прошла по комнатам. Все чужое. Мебель — не наша. Ковры — не наши. Даже запах тяжелый, затхлый.
В папином кабинете на столе — фотография в рамке. Отец, Светлана, Витя на даче. Все улыбаются. Счастливая семья. Я перевернула рамку. На обороте папин почерк: «Лето 2021. Семья».
Долго смотрела на эту надпись.
Значит, он все-таки хотел, чтобы получилось. Хотел верить, что Светлана любит его, а не квартиру. Что Витя возьмется за ум. Что они — семья.
Не получилось.
И от этого не легче. Даже тяжелее. Потому что я выиграла не квартиру. Я выиграла право признать — мой отец ошибся. Его доброта обернулась против него.
Поставила фотографию обратно, вышла.
На улице стемнело. Шла к метро, под ногами шуршали листья. Каждый шаг легок — груз свалился с плеч. Но внутри пусто и холодно.
Впереди новая жизнь. Моя жизнь. В доме, который я отстояла.
Но почему-то все время думаю об этой фотографии. О том, как папа выводил слово «семья» — старательно, аккуратно, каждую букву.
Он так хотел, чтобы все было хорошо.
Прости, пап.
Не вышло.