Терпение моё всегда сравнивали с резиновой лентой. Можно тянуть, тянуть, тянуть — она растягивается, но не рвётся. Мама в детстве удивлялась, как я умею находить подход даже к самым несносным людям. Соседка говорила, что у меня ангельское терпение. Сергей когда-то восхищался моим спокойствием. Никто не знал, что у любой резинки есть предел. И когда она лопается, обратно её уже не склеить.
Нина Сергеевна въехала к нам через месяц после рождения Машеньки. Тогда это казалось разумным решением. Сергей работал с утра до вечера, я едва держалась на ногах от недосыпа, а его мама предложила помощь. Она говорила, что одной мне не справиться, что ей хочется быть ближе к внучке, что в её большой квартире на окраине ей одиноко после смерти свёкра.
Первые недели были сносными. Нина Сергеевна действительно помогала — готовила, стирала, даже вставала ночью к ребёнку, когда я валилась с ног. Я была благодарна. Я даже не замечала, как постепенно теряю контроль над собственным домом.
Началось с мелочей. Свекровь переставляла вещи на кухне, объясняя, что так удобнее. Потом стала выбрасывать продукты, которые я только что купила, утверждая, что они неправильные, что для ребёнка нужно только натуральное. Я соглашалась. Я же молодая мама, а она вырастила сына, ей виднее.
Маша росла. Нина Сергеевна никуда не уходила. Намёки я делала осторожно, Сергей отмалчивался. Однажды я попыталась поговорить с ним серьёзно.
— Серёж, может, твоей маме уже пора домой? Мы справляемся вполне.
Он посмотрел на меня так, будто я предложила что-то немыслимое.
— Лен, она же помогает нам. И потом, ей там одной тоскливо.
— Но это же наша семья. Нам нужно личное пространство.
— Она моя мать. И точка.
Разговор закончился. Я сдалась. Тогда мне казалось, что главное — не ссориться, сохранить мир в семье. Теперь понимаю, что мир этот был однобоким.
Мы жили в обычной двушке. Одна комната наша с Сергеем, вторая — детская. Нина Сергеевна спала на раскладном диване в зале. Каждое утро собирала постель, каждый вечер раскладывала. И каждый день всем своим видом показывала, как ей неудобно, как она жертвует собой ради нас.
С каждым месяцем свекровь всё больше вмешивалась в воспитание Маши. Я хотела приучить дочку к режиму — она кормила её, когда вздумается. Я просила не давать сладкое перед обедом — Нина Сергеевна тайком совала конфеты. Я покупала Маше развивающие игрушки — свекровь морщилась и говорила, что в её время дети играли палками и выросли нормальными людьми.
Хуже всего были замечания. Постоянные, въедливые.
— Опять надела на ребёнка эту тонкую кофточку? Простудишь, потом буду я лечить.
— Какая каша! Детям нужно посоленее, а то вырастет слабенькой.
— Зачем читаешь ей на ночь? Баловство это всё. Устанет, сама уснёт.
Я терпела. Когда Маше исполнилось три года, я вышла на работу. Неполный день, в небольшое издательство корректором. Мне нужна была эта работа как воздух. Не из-за денег, хотя лишние средства не помешали бы. Мне нужно было место, где я снова становилась собой, где моё мнение что-то значило.
Нина Сергеевна встречала мои уходы с показным вздохом.
— Детей бросать нехорошо. Вот я всю жизнь дома сидела, Серёжу растила.
Я ничего не отвечала и уходила. В издательстве я дышала полной грудью. Три часа свободы казались счастьем.
Вернувшись домой, я всегда чувствовала напряжение. Маша встречала меня как-то отстранённо. Нина Сергеевна успевала занять её внимание полностью, и дочка будто забывала, что у неё есть мама. Это было больно, но я списывала на детские капризы.
Однажды я пришла пораньше. Ключ повернула в замке тихо, хотела сделать сюрприз. В зале слышался голос свекрови. Я остановилась в прихожей, прислушалась.
— Машенька, бабушка тебя больше всех любит, правда ведь?
— Правда, бабушка.
— А мама на работе пропадает, тебя совсем не видит. Плохая мама, да?
Голос у Маши был неуверенным.
— Не знаю...
— Знаешь-знаешь. Хорошие мамы с детьми сидят, а твоя убегает. Но ничего, у тебя есть бабушка.
Меня затрясло. Я вошла в комнату, пытаясь сохранить спокойствие. Нина Сергеевна даже не смутилась, посмотрела на меня с вызовом. Маша прижалась к бабушке крепче.
Вечером я попыталась поговорить с Сергеем. Он слушал вполуха, уткнувшись в телефон.
— Твоя мать настраивает Машу против меня.
— Не преувеличивай. Она просто хочет внимания внучки.
— Она говорит дочке, что я плохая мать!
Сергей наконец поднял глаза.
— Лена, хватит устраивать сцены. Мама помогает нам, а ты вечно недовольна. Может, проблема в тебе?
Эта фраза больно ударила. В ту ночь я почти не спала, всё думала — может, действительно что-то не так со мной? Может, я слишком много хочу? Может, надо просто смириться?
Но смириться становилось всё труднее. Нина Сергеевна словно чувствовала слабину и давила сильнее. Она начала делать замечания дочке, причём резко, с раздражением. Маша боялась проливать чай, ронять игрушки, громко смеяться. Любое детское непослушание встречалось недовольным цоканьем языка.
Я пыталась компенсировать это лаской, вниманием. По вечерам мы с Машенькой рисовали, читали сказки, играли. Дочка расцветала рядом со мной, снова становилась весёлой и открытой. Но стоило свекрови появиться на пороге, как Маша сжималась, становилась тихой и настороженной.
— Опять балуешь. Вырастет избалованной. Детей надо в строгости держать.
Я пропускала эти слова мимо ушей. Но дочка их слышала. Она начала хуже спать, часто просыпалась по ночам с плачем.
Как-то раз я застала странную картину. Маша тянулась к игрушке на полке, случайно задела локтем кружку. Та упала, разбилась. Нина Сергеевна резко обернулась. Рука её дёрнулась вверх, замерла в воздухе. Я стояла в дверях. Свекровь медленно опустила руку, лицо её исказилось.
— Неуклюжая. Вся в мать.
Она развернулась и ушла. Я присела рядом с Машей, помогла собрать осколки. Дочка дрожала. Тогда я должна была понять. Но не поняла. Или не захотела понять.
Развязка наступила в субботу. Сергей с утра уехал к другу помогать с ремонтом. Я сидела за компьютером, дорабатывала срочный заказ. Маша играла в детской, Нина Сергеевна возилась на кухне. Всё было тихо — обычная домашняя атмосфера.
Минут через двадцать я услышала голос свекрови из детской, резкий и злой.
— Сколько раз говорить! Убери за собой!
Потом тишина. Я насторожилась, прислушалась. Звук шагов, что-то упало.
— Ты что, издеваешься надо мной? Я тебе русским языком говорю!
Голос Нины Сергеевны становился всё громче. Я встала из-за стола, сделала шаг к двери.
И тут раздался удар. Звонкий, хлёсткий. Потом секунда абсолютной тишины. А следом детский крик. Резкий, испуганный, полный ужаса.
Сердце ухнуло вниз. Я бросилась к детской. Распахнула дверь.
То, что я увидела, заморозило кровь в жилах.
Маша стояла у стены, прижав ладошки к лицу. Между пальцев текли слёзы. На полу валялись кубики, машинки, книжки — весь этот обычный детский хаос. Посреди комнаты возвышалась Нина Сергеевна. Лицо её горело красными пятнами, губы сжаты в тонкую линию. Рука поднята.
Я успела увидеть, как она замахивается во второй раз.
Время замедлилось. Я видела каждую деталь. След на щеке дочери — алый, чёткий отпечаток пальцев. Испуг в глазах Маши. Ярость на лице свекрови.
Внутри меня что-то оборвалось. Древний инстинкт, который спал до этого момента. Защита. Ярость материнская, первобытная.
Я даже не помню, как оказалась между ними. Помню только, что схватила руку свекрови в воздухе, сжала так сильно, что она охнула. Моя другая рука легла на плечо Маши, отодвинула её за спину.
— Вы подняли руку на моего ребёнка?! — голос мой звучал чужим, холодным и жёстким. — Вон из моего дома, сию же секунду!
Нина Сергеевна попыталась вырваться, но я не отпускала.
— Да ты... Да как ты смеешь! Серёжа!
— Серёжа здесь ни при чём. Это мой дом, мой ребёнок. И вы только что подняли на неё руку.
— Она не слушалась! Я десять раз сказала убрать игрушки, а она в глаза смотрит и назло разбрасывает! Сидит и кидает кубики по одному на пол! Специально! Надо мной издевается!
— Ей три года! Три! Какого чёрта вы её бьёте?!
— Не бью, а воспитываю! Вот ты так распустилась, что теперь и дочь твоя...
Я отпустила её руку и развернулась к Маше. Присела рядом, обняла дрожащее тельце. Дочка уткнулась мне в плечо, всхлипывая. След на щеке наливался синяком, опухал на глазах.
— Тише, солнышко. Всё хорошо. Мама здесь. Мама тебя защитит.
Маша прижалась ко мне так крепко, будто боялась, что я исчезну.
Потом я поднялась, взяла дочь на руки и посмотрела на свекровь. Та стояла, тяжело дыша, растирая запястье.
— Собирайте вещи. Сегодня же уезжаете.
— Ты с ума сошла! Мой сын...
— Ваш сын может приезжать к вам в гости. Но здесь вам больше не место.
— Серёжа тебе этого не простит! Он выберет мать, а не тебя!
— Посмотрим. У вас полчаса.
Нина Сергеевна ушла в зал, к своему дивану, хлопнув дверью. Я отнесла Машу на кухню, приложила к щеке холодное полотенце. Дочка смотрела на меня большими глазами, всё ещё всхлипывала.
— Больно?
Она кивнула.
— Прости меня. Прости, что не защитила раньше. Я должна была увидеть. Должна была остановить это давно.
— Бабушка сердитая, — прошептала Маша. — Она всегда сердитая на меня. Я стараюсь, мамочка, но у меня не получается...
Голос её дрожал. Я прижала дочь к себе крепче, чувствуя, как внутри поднимается новая волна ярости — не бурная, а холодная, твёрдая.
— Теперь она не будет с нами жить. Хочешь?
Дочка крепко обняла меня за шею. Этого ответа было достаточно.
Сергей вернулся через полтора часа. Нина Сергеевна уже вызвала такси и сидела в прихожей на сумках. Я ждала. Знала, что будет скандал.
— Что происходит? — он посмотрел на мать, потом на меня.
Свекровь вскочила, кинулась к сыну.
— Серёженька! Она выгоняет меня! Я всё для вас делала, жертвовала собой, а она...
— Твоя мать ударила Машу. Дважды. По лицу.
Он замер, посмотрел на мать.
— Мам?
— Серёжа, милый, она преувеличивает! Я просто... девочка совсем от рук отбилась, надо же как-то воспитывать! А эта... эта меня выгоняет, как последнюю!
— Она ударила нашу дочь по лицу. Два раза. Хочешь увидеть?
Я молча показала на Машу, которая сидела на диване в зале, прижимая к щеке влажное полотенце. Когда она его убрала, синяк был отчётливо виден. Дочка испуганно смотрела на нас, сжавшись в комочек.
Лицо Сергея изменилось. Он шагнул к дивану, присел на корточки перед дочкой.
— Машуль, бабушка тебя ударила?
Маша кивнула. Губы задрожали, слёзы снова брызнули из глаз.
— Сильно больно было?
Снова кивок.
— А почему ты раньше не сказала папе?
— Бабушка сказала... что нельзя ябедничать. Что это плохо.
Сергей медленно выпрямился и повернулся к матери. Молчание длилось вечность. Я видела, как напряглись его плечи, как сжались кулаки.
— Мам. Ты подняла руку на мою дочь?
— Серёжа, но она...
— Да или нет?
— Я хотела как лучше! Детей надо в строгости, иначе...
— Ответь на вопрос. Ты её ударила?
Нина Сергеевна сжала губы, отвернулась.
— Значит, ударила. Господи. Мама, ты что наделала...
— Серёженька, я же для вас! Я всю себя отдала, жизнь положила!
— Собирай вещи. Поедешь домой.
— Сынок!
— Никаких сынок. Ты подняла руку на трёхлетнего ребёнка. На мою дочь. Ты думала, я это спущу? Что я встану на твою сторону?
— Но я твоя мать!
— И именно поэтому я просто отвезу тебя домой, а не вызову полицию. Собирайся. Сейчас же.
Нина Сергеевна открыла рот, закрыла. Посмотрела на меня с такой ненавистью, что я невольно отступила на шаг.
— Это всё ты. Ты его настроила. Ты отобрала у меня сына.
— Нет, — Сергей шагнул между нами. — Это ты сама. Своими руками.
Такси приехало через десять минут. Сергей молча вынес сумки, усадил мать в машину. Она уезжала в слезах, выкрикивая что-то о неблагодарности, о том, что она всю жизнь положила на сына.
Когда дверь закрылась, мы втроём остались в тишине. Сергей опустился на диван рядом с Машей, закрыл лицо руками. Плечи его вздрагивали.
— Прости. Прости меня. Я должен был видеть. Я думал... Мне казалось, она просто строгая. Как со мной в детстве. Я не знал, что она...
Он замолчал. Маша неуверенно протянула руку, коснулась его плеча.
— Папа, не плачь.
Он обнял её, прижал к себе. Я села рядом, положила руку ему на спину. Мы сидели так долго, обнявшись втроём. Впервые за много месяцев я чувствовала, что мы снова семья. Настоящая.
Вечером, когда Маша наконец уснула, измученная слезами и переживаниями, мы с Сергеем разговаривали до утра. Он признался, что замечал странности в поведении матери, но боялся её обидеть. Что привык подчиняться ей с детства, что его самого она воспитывала жёстко. Что он считал это нормой.
— Я помню, как она меня била. За двойки, за разбитые коленки, за то, что громко смеялся. Я думал, так и надо. Думал, это правильное воспитание.
— Нет. Это не правильно. Это никогда не было правильно.
Он кивнул. Мы просидели на кухне до рассвета, говорили обо всём. О том, как я чувствовала себя лишней в собственном доме. Как боялась потерять его, если скажу правду. Как Маша менялась, становилась запуганной.
— Я не слушал тебя. Когда ты пыталась говорить, я отмахивался. Думал, что ты просто не ладишь с мамой. Не понимал, что проблема глубже.
— Теперь понимаешь?
— Да. И мне стыдно, что понадобился синяк на лице моей дочери, чтобы я прозрел.
Нина Сергеевна звонила каждый день первую неделю. Сергей не брал трубку. Потом она начала приезжать, стояла под окнами, требовала разговора. Он спустился один раз, поговорил жёстко. Больше она не приезжала.
Через две недели пришло сообщение. Короткое: «Прости. Не хотела». Сергей долго смотрел на экран телефона, потом удалил.
— Не сейчас. Может быть, потом. Но не сейчас.
Маша изменилась на глазах. Стала спокойнее, веселее, перестала вздрагивать от резких звуков. Мы с ней проводили больше времени вместе. Я ушла с работы, решив посвятить себя дочке хотя бы ещё на год. Сергей поддержал.
Прошло полгода. Жизнь наладилась. Нина Сергеевна больше не звонила. Сергей ездил к ней раз в месяц, один, ненадолго. Говорил, что она постарела, осунулась, стала тише. Просила прощения, плакала. Но он не был готов привозить к ней Машу. Не был готов впускать её обратно в нашу жизнь.
— Может быть, когда-нибудь. Но на моих условиях. Только на моих.
А я поняла главное. Терпение — это хорошо, но не тогда, когда под угрозой твой ребёнок. Не тогда, когда растаптывают твоё достоинство. Есть вещи, которые прощать нельзя. И молчание иногда становится предательством — предательством себя и тех, кого любишь.
В тот день, когда я впервые по-настоящему закричала, защищая дочь, я перестала быть удобной. Но зато стала настоящей матерью. И это дороже любого мира, любого терпения, любой резиновой ленты, которая тянется и тянется, но не должна лопаться слишком поздно.