— Лен, ну чего ты завелась? — Олег не поднимал глаз, нервно крутил в руках чайную ложку. — Это же формальность. Просто маме нужно спокойствие. Она старый человек, ей важно знать, что у неё есть угол.
Я смотрела на мужа и не узнавала его. Семь лет брака. Семь лет, в которые мы, отказывая себе в отпуске и новой одежде, выплачивали ипотеку за эту «двушку». На столе, прямо между нами, белел лист бумаги. Дарственная. Я помнила, как мы клеили обои в спальне, как я три дня оттирала со стен следы старого клея предыдущих хозяев, как радовались, когда внесли последний платеж. А теперь он предлагает переписать всё на Зинаиду Петровну.
— Угол? — тихо переспросила я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — У твоей мамы трехкомнатная квартира в центре. Ей мало?
— Ты не понимаешь, — Олег резко отодвинул чашку, чай выплеснулся на скатерть темным пятном. — Она боится, что мы разведемся, и ты... ну, отсудишь половину. А так квартира будет на ней, мы будем тут жить, как жили. Ничего не изменится! Она же мать, она нас не выгонит.
Боль ударила где-то под ребрами. Вот, значит, как. Он не просто маменькин сынок, он уже заранее делит имущество, предполагая наш развод.
— То есть, по-твоему, это нормально? — я встала, подошла к окну, чтобы он не видел, как у меня дрожат руки. За стеклом падал мокрый снег, такой же серый и унылый, как моя душа сейчас. — Мы пахали на эту квартиру вдвоем. Мои родители добавили на первый взнос последние двести тысяч — мама три года копила с пенсии. А теперь я должна подарить всё твоей маме и жить тут на птичьих правах? Приживалкой?
— Не утрируй! — голос мужа стал жестче. — Мама сказала, что так будет справедливее. Она, между прочим, нам помогала! Передавала овощи с дачи, вещи вязала.
Я горько усмехнулась. Три мешка картошки против двухсот тысяч рублей маминых денег. Равноценный обмен, ничего не скажешь. Зинаида Петровна всегда умела втираться в доверие, мягко, но настойчиво. «Олежек, сынок, жена — это явление временное, а мать одна», — любила приговаривать она на семейных застольях, якобы в шутку. Оказалось, не шутила.
— А если я откажусь? — я повернулась к нему.
Олег наконец посмотрел на меня. В его взгляде не было любви, только раздражение капризного ребенка, которому не дают игрушку.
— Лен, я уже пообещал ей. Мы завтра к нотариусу записаны. Не позорь меня перед матерью. Если ты меня любишь, ты подпишешь. Иначе...
— Иначе что?
— Иначе я пойму, что тебе нужны только квадратные метры, а не семья.
В этот момент что-то внутри меня оборвалось. Словно лопнула струна, на которой держалось моё терпение все эти годы. Я вспомнила, как полгода назад он в очередной раз «не прошёл собеседование», потому что «началась мигрень». Как я брала ночные смены, чтобы закрыть платёж по ипотеке. Как его мать каждый вечер звонила в восемь: «Олежек, ты поужинал? А что Лена приготовила? Надеюсь, не эти свои макароны опять».
Боли больше не было. Пришла ясность, острая и чистая, как медицинский скальпель. Я вдруг увидела перед собой не мужа, не опору, а чужого, слабого мужчину, готового предать меня по первому щелчку пальцев своей мамы. Надежда на то, что он одумается, растворилась в воздухе. Но вместе с ней ушел и страх.
Я молча вышла в коридор. Олег, решив, что сломил мое сопротивление, победно хмыкнул и потянулся за телефоном — видимо, докладывать маме об успехе.
Грохот чемодана, который я достала с антресолей, заставил его вздрогнуть.
— Ты чего? — он выглянул из кухни, всё ещё с телефоном в руке. — Вещи собираешь? К маме поедешь на пару дней? Правильно, проветрись, подумай.
Я не ответила. Методично, с пугающим спокойствием, я начала складывать в чемодан его джинсы, свитера, рубашки.
— Эй, ты что творишь?! — он подскочил ко мне, схватил за руку. — Ты с ума сошла?
Я вырвала руку и посмотрела ему прямо в глаза. Спокойно так, даже с улыбкой.
— Я подумала, Олег. Ты прав. Жить в квартире, которая тебе не принадлежит — унизительно. Поэтому я решаю эту проблему. Я подам на развод завтра же. И буду требовать свою половину этой квартиры через суд. А пока разбираемся — живи там, где тебе самое место.
— Куда? — он опешил, рот приоткрылся. — Ты меня выгоняешь?
— Я даю тебе выбор, — поправила я, продолжая упаковывать его вещи. — Можешь снять комнату. Можешь к маме, к которой так хотел переписать наш дом. У неё же три комнаты, места хватит.
Я застегнула молнию на чемодане, подняла его и выставила за порог, на лестничную клетку. Дверь осталась открытой. Олег стоял в коридоре, красный, растерянный, всё ещё сжимая в руке тот проклятый листок с дарственной.
— Ленка, ты пожалеешь! — голос его сорвался на визг, он пытался вернуть себе главенство. — Приползешь еще! Кому ты нужна, разведенка!
— Может и никому, — легко согласилась я, чувствуя, как с плеч сваливается огромная гора. — Зато с половиной квартиры и без предателей под боком.
Он переминался с ноги на ногу, глядя то на чемодан, то на меня. В его глазах мелькнул испуг. До него начало доходить, что это не истерика, не спектакль, а финал. Реальный финал. Он попытался сделать жалобное лицо, то самое, которым всегда выпрашивал прощение.
— Лен, ну давай поговорим нормально... — он шагнул ко мне, но я отступила.
— Поздно, — сказала я. — Убирайся к той, на кого хотел переписать наш дом.
Я захлопнула дверь перед его носом и дважды повернула замок. Щелчки прозвучали как выстрелы, отсекающие прошлое. За дверью было тихо, потом послышался шорох, звук удаляющихся шагов и писк лифта.
Я прислонилась к двери спиной, слушая, как за стеной возится с чемоданом человек, с которым я делила постель семь лет. Звук лифта. Тишина. На цыпочках подошла к глазку — площадка пуста.
Вернулась на кухню. Лист с дарственной всё ещё лежал на столе. Я взяла его, поднесла к горящей конфорке плиты. Бумага вспыхнула, и я бросила её в раковину, наблюдая, как оранжевое пламя съедает слова «безвозмездно передаю в собственность».
Потом села на тот же стул, где ещё полчаса назад сидел мой муж. Руки дрожали. Завтра он вернётся со свекровью, будет скандал, угрозы, может, попытаются вызвать полицию. Начнётся бракоразводный процесс, дележка имущества, придётся доказывать, что мамины деньги пошли на первый взнос. Но сегодня, хотя бы сегодня, в этой квартире, купленной моим трудом и мамиными сбережениями, было только моё дыхание.
Я не знала, что будет завтра. Но знала точно: больше никто не заставит меня подарить свою жизнь человеку, для которого я всего лишь временное явление.