Конверт лежал на кухонном столе уже третий час, притягивая взгляд, словно магнит. Лариса ходила вокруг него кругами — протирала и без того идеально чистую столешницу, поправляла занавески, перекладывала чашки в буфете. Всё, чтобы только не открывать. Ей казалось, что плотная бумага с гербовой печатью пахнет переменами — теми, которых она боялась и ждала одновременно.
Щёлкнул замок входной двери. Лариса вздрогнула, словно её застали за преступлением. Вернулся Станислав. Как всегда — ровно в девятнадцать ноль-ноль. У её мужа вся жизнь была расписана по минутам, и любое отклонение от графика воспринималось как личное оскорбление судьбе.
— Лара, ты дома? — его голос, привычно требовательный, донёсся из прихожей. — Почему вытяжка не работает? Опять гарью тянет?
— Нет, Стасик, просто масло неудачное попалось, брызгает, — отозвалась она, пряча конверт в карман домашнего платья.
Станислав вошёл на кухню — грузный, с аккуратной лысиной и вечно поджатыми губами, будто всё вокруг казалось ему недостаточно хорошим. Он сел за стол, не глядя на жену. Привычный ритуал: газета в одной руке, телефон в другой. Лариса поставила перед ним ужин — котлеты, картофельное пюре, маринованные огурцы. Двадцать пять лет одно и то же меню по четвергам.
— Ты какая-то суетливая сегодня, — заметил он, отправляя в рот кусок котлеты. — Мать звонила?
— Нет.
Лариса замерла у плиты, сжимая край фартука. Скрывать извещение было бессмысленно — он всё равно проверяет почтовый ящик каждый вечер, словно сапёр мину.
— Письмо пришло, — выдохнула она. — От нотариуса. Помнишь мою троюродную тётку, Елизавету Павловну из Петербурга? Она умерла. И оставила мне квартиру.
Вилка со звоном ударилась о край тарелки.
— Квартиру? — переспросил Станислав, и в его глазах появился хищный блеск. — В Питере? Большую?
— Двухкомнатную. На Васильевском острове. Старый фонд.
Муж медленно вытер губы салфеткой, встал и подошёл к Ларисе. Обнял за плечи — тяжело, по-хозяйски, словно маркировал территорию.
— Ну, мать, вот это новость! — усмехнулся он. — А ты молчишь. Это же какие активы! Сдавать можно, евроремонт сделать — цену набьём. Или продать и здесь расшириться. Дачу наконец нормальную построим, баню из сруба хочу давно.
— Стас, — тихо сказала Лариса, высвобождаясь из его объятий. — Это наследство. Моё личное имущество.
— В смысле «твоё»? — Он нахмурился, отступая на шаг. — Мы семья или кто? Двадцать пять лет вместе. Бюджет общий. Я тебя, между прочим, содержал все эти годы, когда ты в своём архиве копейки получала.
— Я работала всегда, Стас.
— Не сравнивай. — Он махнул рукой, возвращаясь к столу. — Короче, завтра позвоню риелторам, пусть оценят. Рынок сейчас хороший.
II
На следующий день явилась Валентина Георгиевна. Свекровь вошла в квартиру своим ключом — наличие которого давно раздражало Ларису, но возражать она не смела.
— Здравствуй, наследница, — произнесла та с порога, стягивая перчатки. — Стасик рассказал. Повезло тебе.
— Чай будете, Валентина Георгиевна?
— Не суетись. Дело есть. — Свекровь прошла в гостиную, села в кресло, поправила подушку. — Стас говорит, ты там что-то про «личное» заикалась. Так вот, милочка. Мой сын на тебя лучшие годы потратил. Взял бесприданницу из общежития. Дал фамилию, крышу над головой. А теперь, когда куш сорвала, решила крысятничать?
Лариса стояла посреди комнаты, сжимая край фартука. В горле встал ком.
— По закону наследство не делится при разводе, — тихо сказала она.
— По закону! — фыркнула свекровь. — А по совести? Чтобы не было разлада в семье, квартиру надо переоформить. Подаришь долю мужу. Или лучше всю квартиру на него — он мужчина, он лучше распорядится. Это будет... гарантия твоей верности.
— Гарантия? — Лариса горько усмехнулась. — Разве двадцать пять лет стирки и терпения — это не гарантия?
— Не дерзи. — Валентина Георгиевна встала, подошла вплотную. — Делай, как муж велит. Иначе житья вам не будет. Стас гордый, он недоверия не простит. Уйдёт он от тебя — кому ты нужна будешь на старости лет? Подумай о будущем.
III
Давление продолжалось неделю. Каждый день — новый виток. Намёки, упрёки, ультиматумы.
— Я узнавал у юриста, — вещал Станислав за ужином в пятницу. — Оформим дарственную на меня. Налог платить не надо, мы супруги. Я позвоню своему знакомому нотариусу, Эдуарду, он всё сделает быстро и чисто.
— Не надо Эдуарда, — вдруг сказала Лариса. — Я сама. У меня есть хороший специалист, уже договорилась на следующую пятницу. Он приедет с документами сразу на дом, чтобы в очередях не сидеть. Оформим ускоренную электронную регистрацию.
Глаза мужа загорелись.
— Сама договорилась? — Он улыбнулся. — Ну вот! Умница! Я знал, что ты у меня разумная женщина. Маме позвоню, обрадую. В пятницу накрой стол получше, отметим сделку как положено.
Следующие дни Лариса жила как в тумане. Станислав был сама любезность — даже купил цветы, чего не делал лет десять. Он уже мысленно тратил деньги: новая машина, расширение дачи, может, квартиру побольше купить.
Лариса же каждый день уходила «собирать справки». Но шла она не в МФЦ, а в спальный район на окраине города, где на скамейке у детской площадки её ждала встреча с прошлым.
IV
Пятница наступила неотвратимо, как приговор.
Станислав надел парадную рубашку, побрился второй раз за день, надушился одеколоном. Валентина Георгиевна пришла в бархатном платье, пахнущем нафталином и триумфом.
— Ну что, невестка, правильное решение приняла, — она снисходительно потрепала Ларису по руке. — Семья должна быть монолитом. Я всегда говорила — женщина без мужчины что дерево без корней.
В дверь позвонили.
— Открывай, жена! Гости пришли! — скомандовал Станислав, потирая руки.
В комнату вошёл молодой мужчина с кожаной папкой.
— Добрый вечер. Нотариус Виталий Сергеевич, — представился он. — Доставка документов по заказу Ларисы Михайловны.
— Да-да, проходите! — Станислав указал на стул. — Садитесь. Давайте подписывать. Где тут дарственная на моё имя?
Нотариус удивлённо поднял бровь, но, повинуясь кивку Ларисы, достал из папки проштампованный документ.
— Простите, подписывать уже ничего не нужно, — спокойно произнёс он. — Сделка была удостоверена вчера в моём офисе, электронная регистрация в Росреестре прошла сегодня утром. Я привёз выписку из ЕГРН, подтверждающую переход права собственности.
— Как прошла? — Станислав застыл с рюмкой коньяка в руке. — Ну ладно, оперативно работаете! Дайте посмотрю.
Он выхватил бумагу из рук нотариуса. Пробежал глазами по строчкам. Улыбка медленно сползала с его лица, превращаясь в гримасу недоумения, затем ярости.
— Это что такое? — прошептал он. — «Правообладатель: Соколова Анна Викторовна». Кто такая Соколова?! Ты фамилию перепутал, писака?! Я — Воронов! Станислав Петрович Воронов!
— В документах ошибки нет, — спокойно ответил нотариус. — Лариса Михайловна вчера оформила договор дарения на гражданку Соколову Анну Викторовну, которая приняла дар лично.
— Ты подарила квартиру... — Станислав медленно повернулся к жене. Его лицо пошло багровыми пятнами. — Кому? Любовнику?! Подставному лицу?!
Лариса встала. Её руки дрожали, но голос был твёрд.
— Нет, Стас. Анна Викторовна Соколова — это моя дочь.
V
В комнате повисла тишина — тяжёлая, плотная, как могильная плита. Валентина Георгиевна открыла рот, но не издала ни звука. Станислав опустился на стул, не выпуская из рук документ.
— Какая дочь? — прохрипел он наконец. — У тебя бесплодие! Ты мне справки показывала! От врача!
— Я соврала.
Лариса смотрела ему прямо в глаза. Странное дело — страх, мучивший её полжизни, вдруг исчез. Растворился, как дым.
— Я была замужем в девятнадцать лет. Родила девочку. Первый муж оказался игроком — карты, автоматы, ставки. Он сбежал, оставив меня с долгами и коллекторами. Мне некуда было идти. Моя сестра Надя оформила удочерение на Аню, чтобы спасти её от опеки и от тех людей. Я думала, это временно. А потом... Надя с мужем сказали: «Не ломай ребёнку психику, исчезни». И я исчезла.
Она перевела дыхание. Станислав и свекровь слушали, будто парализованные.
— А потом я встретила тебя, Стас. Ты сразу сказал: «Чужих детей не потерплю. Только свои или никакие». Я испугалась. Боялась потерять стабильность, крышу над головой. Придумала легенду про бесплодие. Подделала справку — знакомая медсестра помогла. И жила с этой ложью двадцать пять лет.
— Двадцать пять лет... — Станислав рухнул спиной на спинку стула. — Ты — чудовище. Ты обманывала меня четверть века.
— Возможно, — кивнула Лариса. — Но сейчас Аня нашла меня. Ей тридцать пять. Она одна с двумя детьми — моими внуками, Стас. Живёт в съёмной однушке, хозяйка выгоняет, денег нет. Им негде жить. Так как Аня была официально удочерена сестрой, она потеряла право на наследство после меня по закону. Если бы я умерла, квартира досталась бы тебе. Поэтому я подарила её сейчас. Это мой единственный шанс искупить вину перед дочерью.
— А я?! — заорал Станислав, вскакивая и опрокидывая салатницу. Осколки фарфора разлетелись по полу. — Я твой муж! Законный! Ты отдала квартиру чужой бабе, а родного мужа кинула?!
— Ты не на улице, Стас. У тебя есть наша квартира, машина, дача.
— Внуками прикрываешься? — обрела дар речи свекровь, её голос дрожал от ярости. — Это не внуки, это нагулянные щенки! Стасик, судись! Признавай сделку недействительной! Она сумасшедшая!
— Сделка чистая, — холодно вставил нотариус, закрывая папку. — Дееспособность проверена в установленном порядке. Всего доброго.
Когда дверь за юристом закрылась, Станислав швырнул выписку в лицо Ларисе. Бумага ударила её по щеке и упала на пол.
— Вон! — рявкнул он. — Убирайся к своим... приживалкам! Я подаю на развод. Я отсужу половину всего, что мы нажили! Каждую вилку распилю! Каждую тарелку!
— Хорошо, — спокойно ответила Лариса. — Разводись. Я больше тебя не боюсь.
— Ты приползёшь! — кричала свекровь ей в спину, пока Лариса собирала сумку в спальне. — Сдохнешь в нищете! Дочка твоя тебя выставит на улицу, как только налоги за квартиру платить станет нечем!
Лариса вышла в подъезд, закрыв за собой дверь. Впервые за много лет она вдохнула полной грудью.
Эпилог
Развод был грязным, как и обещал Станислав. Он сдержал слово — делил всё, вплоть до старого сервиза и кастрюль. Влез в кредиты, чтобы выкупить долю Ларисы в их общей квартире, лишь бы не видеть бывшую жену.
Питерскую квартиру пришлось продать — у Ани действительно не было денег заплатить налог на дарение. Юридически они с Ларисой больше не считались близкими родственниками, и ставка налога была огромной. Но денег от продажи хватило и на налог, и на покупку просторной трёхкомнатной квартиры в родном городе, в спальном районе.
Полгода спустя.
Лариса сидела на кухне новой квартиры. Рядом пятилетний Никита рисовал танк цветными карандашами, высунув язык от старания. Семилетняя Оля заплетала косички кукле, сопя от усердия. Из комнаты доносился голос Ани, разговаривающей по телефону с работодателем.
— Мам, тебе с творогом? — спросила дочь, заходя на кухню с тарелкой блинов.
— Да, пожалуйста.
В дверь позвонили.
Лариса открыла. На пороге стоял Станислав — помятый, постаревший, с пакетом в руках.
— Лара... — начал он неуверенно. — Привет. Мама болеет, спрашивает про тебя. Может, мы погорячились тогда? Я простил тебя. Возвращайся. Кредиты душат, одному тяжело.
Он протянул пакет.
— Тут торт. «Птичье молоко». Твой любимый.
— Мой любимый — «Наполеон», Стас, — тихо сказала Лариса. — Ты за двадцать пять лет так и не запомнил.
— Да какая разница! — вспылил он. — Хватит дурить! Кому ты нужна с этим табором? Поехали домой. На дачу съездим, шашлык пожарим.
Из кухни выглянула Аня, за ней дети. Станислав брезгливо сморщился.
— Это мой дом, Стас, — твёрдо сказала Лариса. — И моя семья.
Она закрыла дверь.
Цена молчания была высокой — полжизни в страхе и лжи. Но правда подарила свободу, которую не купишь ни за какое наследство.