Свист чайника разрезал тишину кухни — пронзительный, настойчивый, почти насмешливый. Но никто не шелохнулся. Мы сидели как в зале суда перед оглашением приговора, и этот нестерпимый звук был единственным, что заполняло вакуум между нами.
Я смотрела на свои руки, сцепленные в замок на коленях. Пальцы побелели от напряжения, но я не разжимала их — боялась, что дрожь выдаст мое состояние.
Напротив, словно судейская коллегия, восседала моя семья.
Андрей, мой муж, изучал узор на клеенке с тем усердием, с каким обычно разглядывают чужие окна из вагона метро. Зинаида Львовна, свекровь, держала спину неестественно прямо — царственная осанка оскорбленной матроны. И Дима. Мой сын. Двадцать шесть лет, двое детей, собственная студия в центре. Сейчас он смотрел на меня с холодной уверенностью игрока, уверенного в своих картах.
— Мам, мы теряем время.
Дима первым не выдержал. Он резко встал, выключил конфорку. Чайник смолк. Тишина стала плотной, осязаемой — такой, которая давит на барабанные перепонки.
— Вопрос пустяковый, — продолжил он, возвращаясь на место. — Просто формальность.
— Формальность? — Я услышала собственный голос как будто со стороны — тихий, ровный, почти безучастный. — Дима, постоянная регистрация человека в квартире — это не штамп в паспорте. Это вселение. Право проживания, которое потом годами не оспоришь через суды.
Зинаида Львовна издала короткий, презрительный смешок. Отрепетированный жест — ладонь к груди, взгляд в потолок.
— Чужого человека? — в ее голосе звучала почти театральная боль. — Слышишь, Андрюша? Я для нее — юридическая проблема. Я, которая сидела с твоим сыном, когда вы на ипотеку горбатились. Вот она, благодарность.
Андрей поднял на меня тяжелый взгляд. В нем читалась усталость человека, который уже принял решение, но все еще надеется, что я пойму сама.
— Вера, ну прекрати. Маме нужна московская прописка для нормального медобслуживания. Ты же знаешь, в области к кардиологу — запись на месяц вперед, а здесь центры, квоты, бесплатные лекарства по льготам. Социальная карта, бесплатный проезд. От тебя не убудет — метры она в карман не положит.
— У твоей мамы отличная квартира в Подольске, Андрей, — ответила я спокойно. — А регистрация по месту жительства — это риск. Я не хочу сюрпризов с правом пожизненного проживания.
— Каких сюрпризов?! — голос свекрови сорвался на визг. — Да больно надо мне с тобой жить! Я просто хочу лечиться по-человечески! А ты пожалела штамп в паспорте!
Я перевела взгляд на сына. Эта квартира — просторная сталинская «трешка» с высокими потолками и лепниной — досталась мне от родителей. По наследству. Единолично. Моя крепость, которую я обещала себе никогда не сдавать.
— Мам, давай начистоту.
Дима резко встал, прошелся по кухне. Его движения были наигранно небрежными — так ходят адвокаты перед присяжными.
— Бабушка нам помогает с детьми. Лене тяжело одной. Если бабушка будет прописана здесь, она сможет официально жить с нами, водить Артема в садик, быть рядом, когда нужно. Нам так удобнее.
— Тебе удобно распоряжаться моим имуществом? — уточнила я.
— Это семейная квартира! — отрезал он, и в голосе впервые появились металлические нотки. — Я здесь вырос. Папа здесь живет тридцать лет. Хватит корчить из себя хозяйку медной горы.
Он сделал паузу. Театральную. Рассчитанную.
— Условие такое: завтра мы едем в МФЦ подавать заявление на регистрацию бабушки. Или...
— Или что? — спросила я. Мне было любопытно, как далеко он готов зайти.
— Или мы прекращаем общение. Полностью. Ты не увидишь ни нас, ни внуков. Ни на дни рождения, ни на Новый год. Я не позволю детям общаться с человеком, который вытирает ноги об их семью.
В кухне повисла тишина.
Шантаж внуками. Чистый, незамысловатый, грубый. Статья 67 Семейного кодекса гарантирует мне право на общение с внуками, но сын, видимо, решил, что законы для других.
Внутри что-то оборвалось. Та тонкая нить материнской жертвенности, на которой они все висели последние годы, — лопнула. Тихо. Безвозвратно.
Я молча встала и вышла из кухни.
— Испугалась, — донеслось мне в спину торжествующее бормотание свекрови. — Никуда не денется. Подпишет.
Я вернулась через минуту. В руках — синяя папка с прозрачным файлом. Положила ее на стол перед сыном с тем же спокойствием, с каким крупье выкладывает карты.
— Что это? — Дима нахмурился.
— Помнишь, три года назад мы оформляли наследство деда Вити? — спросила я. Голос звучал деловито, почти безразлично. — Студию и дачу.
— Ну? Папа отказался от наследства в мою пользу. Это был подарок семьи.
— Верно. Папа, у которого тогда висели долги перед приставами, отказался, чтобы кредиторы не наложили арест. Мы оформили все на тебя. Но я, как собственник этой квартиры, поставила одно условие.
Я достала прошитый документ с нотариальной печатью и синей лентой.
— Ты так хотел получить ключи, чтобы сдавать студию и иметь пассивный доход, что подписал все бумаги, почти не читая. Читай теперь, Дмитрий. Пункт четвертый. Вслух.
Дима неохотно взял документ. Пробежал глазами. Лицо начало меняться — сначала недоумение, потом растерянность, потом злость.
— «Соглашение о порядке пользования жилым помещением», — начал он, запинаясь. — «Гражданин Смирнов Дмитрий Андреевич подтверждает, что обеспечен иным жилым помещением для постоянного проживания — квартирой-студией по адресу... В связи с чем его проживание в квартире матери, Смирновой Веры Павловны, носит характер временного безвозмездного пользования...»
Он замолчал. Пятна выступили на шее, поползли вверх, к скулам.
— Читай дальше, — попросила я мягко.
— «...Обязуется освободить помещение в течение тридцати календарных дней по первому письменному требованию Собственника. Подтверждает отсутствие прав на постоянную регистрацию и пожизненное проживание в указанной квартире...»
Тишина. Только тиканье часов на стене.
— И что это за... бумажка? — Зинаида Львовна нашлась первой. — Мы о совести, о семье, а она договорами тычет!
— Это нотариально заверенное соглашение, Зинаида Львовна, — ответила я спокойно. — Три года назад Дима юридически зафиксировал: у него есть свое жилье, а здесь он — гость. Гость, который живет до тех пор, пока ведет себя прилично.
Я перевела взгляд на мужа.
— А ты, Андрей, кажется, забыл одну деталь. Эта квартира — мое наследство. Не совместно нажитое имущество. Ты здесь даже не собственник. У тебя временная регистрация, которая истекает через месяц. Я ее просто не продлю.
Андрей поперхнулся воздухом. Побледнел.
— Вера... ты что, выгоняешь меня? Я здесь тридцать лет живу!
— По закону, Андрей, без регистрации и права собственности ты здесь посторонний человек. Вы трое пришли в мой дом, поставили ультиматум и попытались шантажировать внуками. Вы думали, я испугаюсь?
Я подошла к окну, открыла форточку. Морозный воздух ворвался в кухню — свежий, колючий, отрезвляющий.
— Внуков я увижу. Статья 67 Семейного кодекса гарантирует право бабушек на общение с внуками. Суд определит график встреч, и судебные приставы проследят, чтобы вы не чинили препятствий. А вот с вашим жильем ситуация меняется прямо сейчас.
— Мам... — начал Дима, но я подняла руку.
— У тебя есть студия. Вы ее сдаете? Прекрасно — значит, есть деньги на аренду другого жилья. Или можете поехать в Подольск, к бабушке. Вы же так хотели жить большой дружной семьей? Ваша мечта сбывается.
— Мы не можем съехать за один день! — выкрикнул сын.
— У вас есть ровно столько времени, сколько указано в договоре. Тридцать дней. Отсчет начался с этой минуты.
— Ты выгоняешь сына с маленькими детьми?! — ахнула свекровь.
— У них есть собственное жилье, Зинаида Львовна. Никто на улице не останется. А вы можете забирать сына с внуком и ехать в Подольск. Там, говорят, воздух чище.
— Вера! — Андрей ударил кулаком по столу. Чашки звякнули. — Ты перегибаешь!
— А ты, Андрей, — я посмотрела на мужа так, что он опустил глаза, — если тебе не нравится мое решение, можешь собирать вещи уже сегодня. Временная регистрация закончится через месяц, и я подам иск о выселении, если ты сам не уйдешь.
Свекровь поднялась, тяжело опираясь на стол.
— Пойдем, Андрюша. Пойдем, Димочка. — Голос ее дрожал от обиды. — Змея она и есть змея. Бог ей судья.
Она направилась в прихожую, громко шаркая ногами. Андрей пометался взглядом между мной и матерью, махнул рукой и поплелся следом.
Дима остался сидеть. Крутил в руках тот самый договор, словно не мог поверить, что это реально.
— Мам... — Он поднял на меня глаза. — Ты правда подашь в суд?
— Я правда хочу, чтобы в моем доме меня уважали, — ответила я. — Ты попытался торговать моими внуками, Дима. Такое не забывается. У вас есть месяц. Решайте вопросы с арендаторами в студии или ищите варианты. Выбор за вами.
Он молча встал и пошел к выходу. На пороге обернулся.
— Я думал, ты другая.
— Я и есть другая, — сказала я. — Просто ты этого не замечал.
Когда за ними закрылась дверь, я повернула ключ на два оборота.
В квартире стало тихо. Та особенная тишина, которая бывает после ухода гостей — когда дом наконец выдыхает и возвращается к тебе.
Я налила свежей воды в чайник, поставила на огонь. Голубой цветок пламени вспыхнул ровно и уверенно. Как и моя новая жизнь.
Завтра будет тяжелый день — звонки, угрозы, возможно, придется идти к юристу, чтобы грамотно оформить уведомление о выселении. Но главное я уже сделала.
Я перестала бояться.
В моей синей папке лежал не просто листок бумаги с печатями. Там лежала моя свобода — та, о которой я позаботилась три года назад, словно знала, что этот день наступит.
Чайник засвистел. На этот раз я сама выключила его — спокойно, без спешки, наслаждаясь правом распоряжаться в собственном доме.