Я вышла из душа, и тишина в квартире была не просто тишиной. Она была другой. Звенящей. Мне даже показалось, я слышу, как скапливается пыль.
Серёга сидел на кухне. Спиной. Перед ним стояла полная чашка кофе, которую он не пил. Рядом лежал мой телефон. Экран горел.
Я замерла в дверях, мокрое полотенце в руке стало вдруг ледяным. Всего пятнадцать минут назад я писала Юльке. Выливала всё. Про его вечно кислое лицо после работы. Про то, что в постели у нас последний раз было на его день рождения, и то, будто одолжение сделал. Про его маму, которая вчера звонила и сказала, что я мало борщ солила. «Представляешь, – дописала я, – сижу тут, как дура, с одной мыслью: может, сбежать? Куда глаза глядят? Хоть к тебе. Сварим того же борща, да посолим, чтоб аж глаза на лоб лезли».
Я стояла и думала: «Развернись. Ну развернись же, скажи что-нибудь».
Он развернулся. Не сразу. Сначала пальцем тронул край моего телефона, отодвинул его на сантиметр.
– К Юльке собралась? – спросил он. Голос был ровный, без всяких там дрожей. Просто констатация. От этого стало ещё страшнее.
– Что?
– Ну, ты же пишешь, что хочешь сбежать. К ней. – Он кивнул на телефон. – Я не специально. Пришло сообщение, я взглянул. А там… целая жизнь какая-то. Моя. Только со стороны.
Я подошла, схватила телефон. В чате с Юлькой было открыто не только последнее сообщение. Он пролистал вверх. Где-то на месяц. Там было про деньги. «Зарплату задержали, опять сидеть на макаронах, а у Светкиной (подруга Юльки) муж бонус получил – в Сочи рванули». Там было про подарок на 8 марта – сертификат в «Л'Этуаль», а я в аське бухтела: «Мог бы и в бутик какой заглянуть, небось, для любовницы не пожалел бы». Я это в шутку писала! В горькой, злой, но шутку!
– Сергей, это же просто… болтаем мы так с ней, – голос мой предательски задрожал. – Ты же понимаешь, выговориться надо иногда, чтобы на тебя не орать.
– Понимаю, – кивнул он. И вдруг улыбнулся. Сухо, уголками губ. – Я ж тебе не муж, я – объект для выговора. Понял. Удобно.
Он встал. Чашка зазвенела о блюдце. Этот звук резанул по зубам.
– Самое смешное, – сказал он уже из коридора, натягивая куртку, – я сегодня ехал с работы и думал: купить тебе те самые духи, на которые ты в парфюмерии пялилась. Решил, что подарок на 8 марта был так себе. Хотел исправиться. А оказывается, я для тебя просто «небось для любовницы не пожалел бы».
Дверь закрылась не громко. Щелчком. И этот щелчок был в тысячу раз громче любого хлопка.
Первые сутки я думала: ну ладно, побудет на холодном балконе (он там курит), остынет, вернётся. Мы же взрослые люди. Всегда мирились.
Он вернулся. Разделся. Помыл посуду, которую я нарочно не стала мыть. Себе разогрел сосиски, не спросив, буду ли я. И сел смотреть какой-то ужасный боевик по телеку. Я подсела рядом на диван. Молчала. Потом не выдержала.
– Давай поговорим. Ну, Серёж.
– О чём? – он даже глаз не отвёл от экрана, где лысый дядька бил кого-то арматурой.
– Ну, про то… что случилось.
– Что случилось-то? – он наконец посмотрел на меня. Взгляд был пустой, как экран выключенного монитора. – Ничего не случилось. Я просто увидел, что ты обо мне думаешь. Всё логично. Раньше не видел – теперь вижу. Думаю, как жить с этим знанием. Пока не придумал.
Я попыталась обнять его на ночь. Он не отстранился. Просто лежал плашмя, как бревно. Рука его не обняла в ответ, а осталась тяжело лежать на одеяле.
– Ты меня вообще ещё любишь? – спросила я в темноту, уже ненавидя себя за этот клишированный вопрос.
Последовала долгая пауза. Так долго, что я решила, он не ответит.
– Не знаю, – тихо сказал он. – Раньше знал. А сейчас не уверен. Я же, получается, не тот, кого ты хочешь. Я – тот, кого ты терпишь и с кем делишься сарказмом в чате. Любят не таких.
У меня внутри всё перевернулось. Это было страшнее любой истерики. Это была какая-то леденящая, методичная констатация конца.
---
Утром он ушёл на работу. Я осталась один на один с этой тихой катастрофой. Потом полезла в наш с Юлькой чат. Перечитала. Не как участник, а как посторонний. Как он.
И, блин, мне стало стыдно. Не за отдельные фразы. А за общий тон. Это был не «выпуск пара». Это был хронический, месячный поток сознания неудачницы. Я не делилась с подругой проблемой, чтобы найти решение. Я культивировала в себе образ жертвы. Жертвы его невнимательности, его маленькой зарплаты, его простых вкусов. Каждая моя жалоба находила у Юльки отклик: «А мой-то вчера…» И мы, две умные, красивые женщины, полчаса увлечённо описывали, какие же они у нас козлы.
Я позвонила Юльке.
– Слушай, Серёга вчера нашёл наш чат. Всё прочитал.
– О, боже! – вскрикнула она. – И что? Орал? Вещи собирал?
– Нет, – сказала я. – Ничего. Молчит. И это в миллиард раз хуже.
– Да ладно, переживёт, – махнула она рукой (я это почувствовала по голосу). – Все мужики эгоцентричные дети. Помани его сексом, и всё забудет.
Я вдруг с дикой ясностью представила Сергея. Его молчание за завтраком. Взгляд в пустоту. И этот её совет прозвучал не просто пошло, а кощунственно.
– Юль, знаешь, – сказала я осторожно. – Мне кажется, нам нужно меньше вот этого. Про мужиков-козлов.
– Ты о чём? – она засмеялась. – Это же наша традиция!
– Традиция говном обливаться, – вдруг вырвалось у меня. – Прости. Я не знаю. Мне просто сейчас так противно от всего этого. От себя в первую очередь.
Мы с Юлькой больше не общались неделю. Не потому, что поссорились. Просто нечего было сказать. Все наши темы оказались отравлены.
---
Он пришёл вечером не один. С тортом. «Прага». Моя любимая.
– С чего это? – спросила я, чувствуя, как на глаза накатывает что-то горячее и нелепое.
– Так, – пожал он плечами. – Просто. Взял у Катьки (его сестра) рецепт, испёк. Ну, почти испёк. Дорабатывал с кондитером из пекарни рядом с работой. – Он поставил коробку на стол, не глядя на меня. – Хотел доказать, что могу. Не только в «Л'Этуаль» сертификаты покупать. Хотя они там, кстати, неплохие, духи есть…
Я расплакалась. Не красиво, а навзрыд, соплями, руками по столу.
– Да прекрати ты! – закричала я сквозь слёзы. – Я не про духи! Я не про торты! Я…
– Я знаю, про что ты, – перебил он тихо. – Про внимание. Про то, что я в телефоне копаюсь, а не в тебе. Про то, что мы как соседи. Я читал, помнишь?
Он подошёл, сел напротив. Не пытался обнять.
– Я тоже, значит, виноват, – сказал он. – Довёл. Но, Тань, ты хоть раз сказала бы мне в лицо: «Серёга, я сдурею от рутины, забери меня куда-нибудь, хоть в соседний парк на карусели»? Хоть раз?
Я молчала. Нет. Не говорила. Потому что было «неудобно», «он устал», «он скажет, что денег нет». Проще было написать Юльке: «Опять выходные дома, как в склепе».
– Я не гуру отношений, – сказал он, глядя куда-то мимо меня. – Но я думаю, что если у жены есть выбор – поговорить с мужем или высмеять его в чате с подругой… и она выбирает второе… то мужу, получается, вообще-то не жена нужна. А психотерапевт. Или другая жена.
Вот это прозвучало как приговор. Без злости. С констатацией.
– Я не хочу другую! – выдохнула я.
– А я не хочу быть героем твоего токсичного сериала для подруги, – ответил он. – Не хочу, чтобы мои попытки (пусть дурацкие) становились поводом для сарказма. Не хочу, чтобы наша постель обсуждалась где-то, кроме неё самой. Понимаешь? Я не знаю, как это починить. Но я знаю, что так – нельзя.
---
Мы не пошли к психологу. Он отказался. Сказал: «Я не буду рассказывать незнакомому человеку, как я прочитал, что жена считает меня нищебродом и импотентом. У меня и так достоинства не осталось».
Вместо этого мы начали… договариваться. Нелепо, со скрипом.
Правило первое и главное: «Никаких чатов про нас». Если злюсь – могу написать ему. Даже гадость. Но ему. Лично. И он будет иметь право ответить так же жёстко. Он пообещал не залипать в телефоне после восьми. А я пообещала не сравнивать его (вслух, в мыслях, в аське) со Светкиным мужем. «Я – я, – сказал он. – Не богаче, не беднее. Вот такой. Решай».
Это было унизительно и честно. Как холодный душ.
Прошло два месяца. Не сказка. Он иногда замирает, и я вижу: он вспоминает. Я ловлю себя на мысли: «О, сейчас бы Юльке написать, что он опять носки под диван закинул». И останавливаюсь. Иногда пишу ему: «Серёга, носки под диваном. Бесишь.» Он может ответить: «Ок, потом.» А может: «Сама забей, я устал.» И мы ссоримся. Но ссоримся – друг с другом. Не с его призраком в моём телефоне.
Доверие? Оно не вернулось. Оно теперь другое. Хрупкое, как лёд в оттепель. Мы на него ступаем осторожно, зная, что уже один раз провалились. И, кажется, больше всего он боится не моей злости, а моего молчаливого согласия. Теперь, когда я молчу, он спрашивает: «Ты что, думаешь? Или пишешь?»
А я в ответ протягиваю ему телефон. Экраном к нему.
– Читай. Если хочешь. Там только список покупок и мемы с котиками.
Он не читает. Отводит руку.
– Не надо, – говорит. – Просто скажи, если что.
И этот диалог, этот странный, неуклюжий ритуал – пока единственный мост через ту пропасть, которую я вырыла своими же пальцами, торопливо стуча по стекляшному экрану.
---
А у вас бывало, что одно неловкое слово (или целая переписка) ставило крест на годах привычного быта? Как вы выбирались — через скандалы, через молчание, или может, через такие же нелепые договоры «про носки и чаты»? Или не выбирались?