Он опустился на колени в дверном проёме. Паркет скрипнул. Я сидела на краю кровати и держалась за край матраса, чтобы не упасть.
— Прости, — выдохнул он. Голос был чужим, надтреснутым. — Я не хочу терять тебя.
Я смотрела на его макушку, на знакомую родинку на затылке, и думала только одно: он уже всё потерял. Минуту назад, когда я спросила.
Три часа назад, когда я услышала, как он звонил кому-то из кабинета. Три недели назад.
— Ты думаешь, он не твой? — спросила я. Тишина после вопроса была настолько плотной, что в ушах зазвенело.
Он поднял голову. Лицо было серым, как пепел после пожара.
— Я не знаю, Лена. Чёрт возьми, я не знаю.
Слова упали между нами, как кирпичи. Всё, что было потом — уже не имело значения.
---
Это началось с кофе. «Жокей», тёмная обжарка, он всегда молол его сам. Звук кофемолки был нашим будильником. В тот день я встала раньше, достала из сумки скомканную бумажку, положила на столешницу рядом с сахарницей.
Он вышел на кухню, потягиваясь. Поцеловал в висок.
— Что это?
— Открой.
Он развернул листок, скользнул взглядом по цифрам, по штампу «Беременность, 4-5 недель». Моргнул. Поставил чашку. Слишком аккуратно.
— Ну вот, — сказал он. — Случилось.
— Да, — кивнула я, ловя в его глазах хоть что-то. Восторг? Панику? Хоть что-нибудь живое. — Случилось.
— Надо будет пересмотреть бюджет, — он потёр переносицу. — Ипотека, машина старая… И детскую… В спальне тесно. В общем, есть над чем подумать. Мне, кстати, к девяти.
Он допил кофе залпом, взял пиджак со стула.
— Мы вечером поговорим? — я не узнавала свой голос. Он звучал тонко, как проволока.
— Обязательно. Молодец.
Дверь закрылась. Я осталась сидеть за столом, держа в руках тот самый листок. На столешнице осталось влажное кольцо от его чашки. Я провела по нему пальцем. Всё.
---
Потом пошли вечера тишины. Он задерживался. Говорил: «Аврал, новый клиент». Приходил, разогревал пельмени «Колпинские» — нашу «чёрную» запаску. Ел, уткнувшись в экран телефона.
— Как ты?
— Нормально. Устал.
— А малыш… я сегодня читала, что…
— Лен, давай потом. Голова раскалывается.
Он закрывался в кабинете. Щёлк — замок. Этот звук начал преследовать меня.
Однажды ночью я встала за водой. Из-под двери кабинета — полоска света. И его голос. Не рабочий. Сдавленный.
— …не могу сейчас. Понимаешь? Обстоятельства. Да, именно это. Время, к сожалению, не ждёт.
Я замерла с пустым стаканом в руке. Кто это? Коллега? Кто?
На следующий день я потащила себя к гинекологу. Врач, женщина с добрыми морщинками у глаз, поводила датчиком по животу.
— А папочка? Почему один раз пришли?
— В командировке, — солгала я.
— Ну ладно. Слушайте.
И из динамика полилось: тук-тук-тук-тук. Часто, гулко, без остановки.
— Это сердечко, — улыбнулась врач.
Я заплакала. Не от счастья. От того, что этот звук был самым одиноким, что я слышала в жизни.
Мою подругу Катю невозможно обмануть. Она приехала, привезла мне варёное сгущённое молоко в банке — мою детскую слабость. Смотрела, как я его ем, и резала правду.
— Давай по порядку. У вас были проблемы.
— Были. У него — плохая морфология сперматозоидов. Шансы — условные.
— Условные, — повторила она. — А беременность — факт. Его рациональный мозг мог не выдержать. Статистика против факта. И мозг ищет объяснение, которое впишется в его картину мира. Самое простое — факт ошибочен. Или… не его.
Я перестала жевать. Вкус сгущёнки стал приторным и противным.
— Ты о чём?
— О том, что он может считать ребёнка не своим. Не потому что ты плохая. А потому что цифры для него убедительнее чуда.
Я не поверила. Пока не полезла в его пиджак, висевший в прихожей. Не искала ничего. Рука наткнулась на чек. «Ювелирный магазин “Адамас”. Серьги золотые с бриллиантами, 0.1 карат». Дата — день, когда я показала ему тот листок.
Я полезла на антресоль, в коробку с его старыми университетскими конспектами. И нашла. Маленькую бархатную коробочку, потёртую по углам. Внутри — серьги. И открытку, его корявый почерк: «Ленке. Чтобы сияла. От папы, который пока не верит в своё счастье».
Он купил их в порыве. А потом… спрятал. Вместе со своей верой.
---
Вечером он снова направился в кабинет. Я встала поперёк двери. На мне была его старая футболка с выцветшим принтом какой-то рок-группы.
— Всё, — сказала я. — Хватит.
— Давай позже. Я вымотался.
— Нет. Сейчас. Ты думаешь, я изменила тебе?
Он замер. Глаза стали стеклянными. Я ждала, что он закричит, назовёт меня дурой, обнимет. Он промолчал.
— Боже, — прошептала я. — Ты правда так думаешь.
— Я не знаю, что думать! — он резко провёл рукой по волосам. — Три года! Три года мы бились как рыбы об лёд! Врачи разводили руками! А ты с того корпотива приехала… не такая. Задумчивая. А через пару недель — вот оно. Объясни мне это! Объясни так, чтобы мой скептический мозг поверил!
— Я не могу объяснить чудо! — закричала я. — Оно или есть, или его нет!
— Для меня чудес не существует! Существуют закономерности и совпадения! Это — не укладывается в закономерности!
Мы стояли, тяжело дыша. Между нами была пропасть, и он только что выкопал её до самого центра земли.
— Хорошо, — мои губы онемели. — Есть тест. Дорогой. По крови. Показывает отцовство с десятой недели. Я готова. Пойдём завтра. Но если мы это сделаем… — я сделала шаг к нему, — …то это будет точка. После неё мы не муж и жена. Мы — двое людей, которые делают ДНК-тест. Ты готов к этому?
Он смотрел на меня, и в его глазах мелькали цифры, проценты, вероятности. Я видела, как он считает. И понимала — он проиграл. Самому себе.
— Я не хочу тебя терять, — хрипло сказал он.
— Бессмысленная фраза. Ты уже сделал выбор.
Он опустился на колени. Не в красивом порыве. Он просто обмяк, как пустой мешок.
— Лена… Я испугался. Не ребёнка. Я испугался, что не справлюсь. Что буду плохим отцом. А потом… я подумал, что если это не моё, то я и не должен справляться. Это была… слабость. Трусость.
Он плакал. Некрасиво, сопя и вытирая лицо рукавом рубашки. Я видела этого взрослого, умного мужчину, раздавленного собственным страхом перед ошибкой, которую он не мог допустить.
— Встань, — сказала я.
— Нет.
— Встань, Серёжа. Сейчас же.
Он поднялся. Стоял, понурившись.
— Дай руку.
Он протянул её. Она дрожала.
Я взяла её и сунула под свою футболку, прижала ладонью к животу. К тёплому, плоскому месту над тазовой костью.
— Он тут. Размером с фасолину. Ты ничего не почувствуешь.
— Я чувствую, — он всхлипнул. — Я чувствую, каким идиотом был.
Мы так и стояли. Его холодная ладонь на моей коже. Его слёзы на моих коленях. Тишина, которую наконец не нужно было разрывать.
На следующий день я поставила две чашки кофе. «Жокей», тёмная обжарка. Он вышел, сел. Молча выпил свою, потом потянулся за моей.
— Нельзя тебе много кофеина, — хрипло сказал он.
Это не было примирением. Это была заявка на перемирие. На тяжёлую, пошаговую работу по разминированию того, что он сам и заложил.
Коробочку с серьгами я не открывала. Пусть полежит. Может, надену их в день, когда он впервые услышит это сердцебиение не через динамик, а положив голову мне на живот. И, может быть, наконец поверит не цифрам. А мне. И ему самому.
---
Вот такая история. Не про измену, а про страх, который может быть разрушительнее любой измены.
А вам доводилось сталкиваться с ситуацией, где самый страшный враг оказался не снаружи, а внутри — в голове у близкого человека? Как из этого выходить — отступать или пытаться разминировать эти внутренние мины, даже если рискуешь подорваться сам?