Карл Брюллов и впрямь писал портреты своей Музы, по какой-то причине и из каких-то только ему ведомых соображений, делая её центром различных картин, которых было куда больше двух. Но это всегда были особые виды портрета, будь то «квартет» изображений в «Последнем дне Помпеи» или непременно в группе с кем-то (как, впрочем, и в знаменитом историческом полотне).
Начиналась же галерея полотен, на которых их создатель представлял свою пассию публике, и та приходила в восторг даже в тех случаях, когда работа оказывалась незавершённой, скромным портретом (в овале) графини Юлии Павловны Самойловой, исполненным в технике чёрной акварели.
Мало кто может вспомнить, что этот небольшой брюлловский портрет является единственным, который соответствует канонической форме жанра портрета. И в подтверждение хочу обратить внимание читателей, что почти всегда, когда печатают расположенные рядом два портрета: Карла Брюллова и Юлии Самойловой, можно увидеть «Автопортрет» художника и портрет графини, написанный живописцем и литографом французского происхождения, академиком живописи Императорской Академии художеств Бенуа-Шарлем Митуаром (1826). Потому как «чистого» живописного портрета Юлии Самойловой кисти самого Карла Великого, увы, не существует.
Тут уместно сопоставить это реальное обстоятельство с ситуацией, касающейся женских портретов, написанных тем же Карлом Брюлловым, и в определённом смысле равнозначной фигуры и для России, и для Европы, — Зинаиды Волконской. Их как раз именно два, причём, один, акварельный, утрачен. До нас дошла лишь гравюра М. Майера с акварели Карла Брюллова (1830). Другой — более поздний, живописный, в овальной раме «Портрет княгини З.А. Волконской» (ок. 1842). Что примечательно, оба женских изображения по форме как раз «чистые» портреты. Никаких тебе арапчонков, чернокожих служанок или собачонок.
Зинаиду Александровну связывали с Брюлловым тёплые и, главное, долгие, не прекращавшиеся до конца жизни художника, отношения. Можно ли их назвать искренней дружбой, или это были взаимные творческие симпатии — не суть важно. Карл Павлович не раз заглядывал в римский салон княгини, где его с радостью принимали ещё в пору, когда славой ещё и не пахло. И потом, что скрывать, здесь всегда можно было поесть, когда денег кот наплакал. Дом Волконской был гостеприимен и хлебосолен к нему. Гоголь тоже частенько заглядывал к богатой соотечественнице по той же причине. И как ответный жест, скорее всего, родился на свет тот, первый, акварельный портрет хозяйки, вряд ли заказной. Во всяком случае, появился он отнюдь не в знак благодарности художника за мифическую встречу у неё в салоне с Юлией Самойловой.
К слову, ни в одних мемуарах мне не встретилось даже упоминания о том, что графиня бывала в салоне княгини Волконской. Не удивлюсь, если Самойлова никогда там и не появлялась. Было ли это выражением некоего чувства ревности к «коллеге» по салонному делу? Женские чувства — дело тонкое. Логикой их не постичь.
Лёгким характер Карла Брюллова назвать вряд ли кто мог. Но с Волконской он на удивление обходился без свойственных ему по отношению к многим другим кульбитов. Князь Сергей Михайлович Волконский, представитель древнего и многочисленного рода Волконских, дальний потомок Михаила Ломоносова, правнук графа Александра Христофоровича Бенкендорфа, в своих воспоминаниях (в начале 1920-х годов) писал о своей родственнице, и отголоски былого бытия позволяют почувствовать ауру человеческих отношений, какая была вокруг княгини:
«В первой четверти прошлого столетия поселилась в Риме невестка моего деда-декабриста, княгиня Зинаида Александровна Волконская, рождённая княжна Белосельская-Белозерская. Я её не видал, она умерла до моего рождения, но имя тётки Зинаиды одно из самых дальних детских воспоминаний. Чем-то удивительно ласкающим звучит это имя, и что-то улыбающееся излучается из него. Улыбка Зинаиды Волконской живёт не в одной только семье; она освещает собой первую половину русского девятнадцатого столетия во всех проявлениях художественной жизни. Музыка, живопись, литература, театр — всё было ей близко, ко всему она прикоснулась, и если не ко всему с одинаковой силою творчества, то во всё вносила одинаковую искренность своей природы и всегда неослабно горячее отношение к людям. Самые высокие имена её времени сливают свои лучи с лучами её имени: Пушкин, Гоголь, Мицкевич, Веневитинов, Брюллов, Бруни, Россини. Она умела принять, обласкать человека, поставить его в ту обстановку — нравственную, физическую, общественную, — которая была нужна для его работы, для его вдохновения.
<...> В Риме она согрела тяжёлые дни больного, хмурого Гоголя. Во дворце Поли, ныне не существующем, чтобы прийти ему на помощь, она устроила литературный вечер: Гоголь читал «Ревизора». Билеты были по тому времени дорогие — 20 франков, сбор был полный, но, увы, Гоголь оказался ужасно плохим чтецом. После первого действия половина слушателей покинула зал. С каждым действием публика редела, и только обвораживающей убедительности княгини Зинаиды удалось задержать небольшой круг самых близких и сплотить их вокруг угрюмого чтеца.
<...> Не забуду рассказа княгини Марии Аполлинариевны Барятинской, рождённой Бутенёвой, о том, как на вилле Волконской однажды она была свидетельницей встречи княгини Зинаиды с только что приехавшим в Рим Брюлловым. Они долго не видались, и встреча их была таким взрывом радости, таким слиянием общих интересов, иных, высших и более специальных, чем у других, что сразу присутствующие почувствовали, что они отходят на второй план и что они только случайные, посторонние зрители другой жизни…»
Возвращаясь к теме портретов Юлии Самойловой и Зинаиды Волконской, какие написал Карл Брюллов, хочется понять: что чувствовали эти женщины, когда у них на глазах рождались изображения, о которых каждая судила, смею думать, не столько с точки зрения высокой эстетики, сколько с простой бытовой: как я выгляжу, похожа — не похожа? Думали ли тогда эти женщины, что их имена и лица будут пристально изучать и рассматривать 100, 200 и даже 300 лет спустя?
И — вот что в данном случае самое важное — какая разница: пишет женский портрет глубоко уважающий или любящий мужчина?
Только ли удивительное совпадение внешности Самойловой и изначального представления Брюллова об идеальной красоте позволило художнику выразить свои чувства на холсте, явив тем самым не вполне конкретные технику и мастерство, а нечто эфемерное — нереальную прелесть искусства.
Картины рисуют кистями и красками, однако, кисти и краски — лишь инструменты. Только слияние порывов души и сердца художника рождает шедевры. Не ждите от холста, что он выразит вам чувства художника. Холст — тоже лишь материальная основа, такая же культурная константа, как и рама, в которую холст заключён. Не ищите на полотне самого художника, пытайтесь уловить и понять, что им двигало, когда он держал в руке кисть. Только разгадав эту великую тайну, вы сумеете постичь многое из того, что делает картину великой, хотя непосредственно на холсте, картоне или бумаге не представлено. Исходите из того, что на пространстве, выбранном художником, всегда много «лишнего»: и прекрасного, и нередко ужасного, воображаемого нами, зрителями, и сугубо прагматического для самого автора живописного произведения.
Большинство из нас даже не задумывается — почему жизнь графини Самойловой, спустя столько лет, воспринимается потомками замечательной, а её имя остаётся на слуху? В те годы было немало обворожительно-красивых россиянок, богатых и беспутных, славящихся экстравагантным и скандальным образом жизни, почему же именно она стала не то что символом эпохи, но, как говорится, вошла в историю? Кстати, сознавала ли Юлия Павловна, что она войдёт в историю? Что эта женщина чувствовала и думала, когда любящий мужчина увлечённо изображал её, писал то, как видит красоту и как он её воспринимает. Ведь самое главное в художнике то, как он именно её, женщину-красоту, описал.
Между прочим, эта естественная цепочка творческих событий даёт самый обоснованный ответ на распространённый вопрос: почему эта пара любящих не дошла до «нормального» визита в храм для венчания? Распространённая формула: «Когда Муза делается женой — она перестаёт быть Музой». Из истории известно: так считал не только Карл Брюллов. Когда большие чувства изживают себя, шедевры больше не рождаются.
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
Как и с текстом о Пушкине, документальное повествование о графине Юлии Самойловой я намерен выставлять по принципу проды. Поэтому старайтесь не пропускать продолжения. Следите за нумерацией эссе.
События повествования вновь возвращают читателей во времена XVIII—XIX веков. Среди героев повествования Григорий Потёмкин и графиня Юлия Самойлова, княгиня Зинаида Волконская и графиня Мария Разумовская, художники братья Брюлловы и Сильвестр Щедрин, самодержцы Екатерина II, Александр I и Николай I, Александр Пушкин, Михаил Лермонтов и Джованни Пачини. Книга, как и текст о Пушкине, практически распечатана в журнальном варианте, здесь впервые будет «собрана» воедино. Она адресована тем, кто любит историю, хочет понимать её и готов воспринимать такой, какая она есть.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—265) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47).
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 308. Современники-художники прозвали картину «яичницей»
Эссе 249. Грустный итог «противостояния» Николая I и Пушкина