Пирог, он и пах как-то по-другому. Не просто яблоками. Пах тоской. Я этого тогда не знал, только сейчас соображаю. Открываю дверь – сладкий дух, тепло из кухни. А на лице у Машки – не «вкусно пахнет?», а «щас будет разговор, держись».
— Ну как? — говорит, а сама на противень смотрит, не на меня.
— Как у бабки в деревне. Идеально.
— Слушай, — она вдруг отламывает кусок, обжигается, сосёт палец. — Алина звонила. Тридцать пять лет. Зовёт.
Молчу. В голове считаю: билет, гостиница, подарок. Наше море, которое опять откладывается.
— Говорит, билеты на ней. Жить у неё. Мне только приехать.
— Прямо… вот так? Приезжай и всё?
— Ну да. — Она поворачивается к раковине, будто там ответы. — Говорит, я тут в… в овощ превращаюсь. Что у неё всё будет супер.
Слово «овощ» повисает между нами. Я вижу её спину, знакомую родинку на шее. Овощ. Которая год назад меня, с переломанной ногой и дикой депрессией, и Ваньку трёхлетнего, и свою работу на себе вытащила.
— А ты чего хочешь? — спрашиваю. Голос садится.
Она молчит. Долго. Слишком.
— Уехать, — выдавливает она в стенку. — На три дня. Просто… чтобы не быть тут.
Вот эти «не быть тут» режут по живому. Это ведь про меня. Про нас.
— Поезжай, — хриплю. — Чёрт с ним, с морем.
И внутри не тревога, а какая-то дрянная, мелкая обида. Ну да. Я — часть этого «тут». От которого ей надо сбежать. Отлично.
---
Ночь перед вылетом. Она кружится по комнате.
— Мне нечего надеть! Всё — убожество!
— Надень то чёрное, — бурчу с дивана, уткнувшись в телефон.
— Оно древнее! Алина — она всё заметит сразу!
— Да что она, с лупой что ли ходит?! — срываюсь. — Надень мой свитер вон, доведи до инфаркта!
Она замирает.
— Ты же разрешил. Сам. Зачем теперь это?
Я молчу. Потому что она права. Я — тот ещё идиот: разрешил, а теперь бухчу. Легли, отвернувшись. Простыня между нами стала колючей.
---
Первый её звонок. День первый. Фон шумный, голос прижатый.
— Привет… Ты как?
— Живой пока. Ты как? Уже в образе «не овоща»?
— Серёж… не надо так. Ты же сам…
— Я знаю, что сам! — не сдерживаюсь. — Ну что там у тебя? Лимон?
— Лимузин, да. Чёрный.
— Блядь, — вырывается у меня. — Ну, конечно. На такси не вписываемся в образ. А квартира-то какая? Всё белое? Боюсь спросить, как сортир — тоже под мрамор?
— Перестань. Пожалуйста.
— А подарок? Вручила?
Пауза. Потом её голос, тихий и плоский:
— Она не взяла. Сказала… что ей наши пять тысяч как мёртвому припарка. Чтобы я лучше тебе… инструмент купила. Новый.
Меня накрывает. Не из-за денег. Из-за этого «как мёртвому припарка». Нашу с ней попытку быть благодарными вот так, одним жестом, отмели. Как мусор.
— И что ты сказала?
— Ничего. Убрала в сумку.
— И всё?
— И всё, Сергей! Что я могла сделать? — в её голосе впервые звенит сталь. — Ты сидишь там, сухой, а я тут одна в этой… в этой витрине! Я должна была что, сцену закатить?!
Мы сбрасываем. Я иду на кухню, смотрю на тот пирог. Отламываю кусок. Он как вата.
---
Второй звонок. Вечер того же дня. Она почти шепчет.
— Ты не представляешь… Меня в салоне три часа мучали.
— Убили и похоронили?
— Практически. Девушка тронула волосы и спросила: «Сушите феном?». Я говорю «да». А она: «Чувствуется». И всё. Просто констатировала.
— А что ты хотела? Чтоб стихи писала? Ты теперь другая?
— Не знаю кто я. Я в зеркало смотрю — чужая. Губы… красные такие, неестественные.
— Красиво?
— Страшно. Алина подошла, сказала… «Теперь ты человек». А я ей: «Я и раньше человеком была». Она засмеялась. Но не по-доброму. Сказала: «Конечно. Просто теперь это видно».
Молчим. Я слышу, как она дышит в трубку. И понимаю, что мы оба в какой-то ловушке, которую сами и захлопнули.
---
Сообщение. Фото. Не от неё. От Алины. Ночь. Машка в том самом серебристом платье (откуда серебристое?!) стоит в полумраке какого-то клуба. Рядом — мужик. Костюм, поза, часы даже на фото блестят. Подпись: «Не переживай, твоя домоседка наконец видит, какие мужчины настоящие. Всё началось с дурацкого пирога?»
Кровь бьёт в виски. Я звоню Маше. Она поднимает почти сразу.
— Какой мужик на фото?! — ору я без приветствий.
— Каком фото? Ты о чём?
— Которое Алина прислала! Вы в клубе! Он рядом!
— Сергей… это тот тип, который… — её голос срывается. — Он визитку сунул! Я её… я её разорвала и бросила ему в бокал, клянусь!
— А платье откуда? Серебристое?!
— Она купила! Я не просила!
— А ты что, не могла отказаться?! — кричу я, и сам слышу, как это по-детски звучит. — Сказать, что аллергия на блёстки, блин!
— Я ТУТ ОДНА! — вдруг кричит она в ответ. Настоящий, рваный крик. — Я ЗДЕСЬ! И я должна играть по их правилам! Ты понимаешь?! ПО ИХ! ХОТЯ БЫ ТЕПЕРЬ!
— Каким правилам?! — ору я, и у меня уже ком в горле. — Что за правила?!
— Я не знаю! — она всхлипывает. — Но я их нарушила уже… с этой визиткой… И теперь я сижу в туалете, а они там… Ой, всё… Всё.
Щелчок. Потом тишина. Я бью кулаком по столу. Раз, другой. Пальцы немеют.
---
Мой звонок Алине. Она берёт на втором гудке. Голос сладкий, сиропный.
— Серёженька, ну что? Оценил трансформацию?
— Что ты за херню прислала? — цежу сквозь зубы.
— Реальность, милый. Просто реальность. Она в своей тарелке. Ты думаешь, она захочет обратно, в свою хрущёвку? К тебе? Посмотри на фото. Она создана для лучшего.
— Ты — конченная мразота, — говорю я чётко и вешаю трубку.
Сажусь на пол в прихожей. В голове одна мысль, дурацкая, о визитках. У того мужика она, наверное, глянцевая, толстая. Я свои в типографии заказывал, на простой, шершавой бумаге. И вот этот бредовый контраст жжёт сильнее, чем её серебристое платье.
---
Её звонок. Час ночи. Голос сдавленный, быстрый.
— Серёж… у меня сел телефон. Я в такси. В аэропорт. Я уезжаю.
— Сейчас? Ночью? Как?
— На такси. На тех деньгах… которые она не взяла. «Тебе нужнее». Я всё поняла. Всё.
— Что поняла?
— Что я в туалете сидела… и они зашли. Алина и Катя, помнишь, одногруппница? Я в кабинке была. Алина говорит: «Пусть знает своё место. Она здесь только благодаря мне. Я ей подарила этот вечер. Этот образ». А Катя: «Она твоя подруга». А Алина в ответ… — голос Машки срывается. — Говорит: «Все мы чьи-то проекты. Просто некоторые удачные, а некоторые — нет». Я — нет. Понимаешь? Я — неудачный проект.
Она плачет. Не рыдает, а тихо, задыхаясь.
— Где ты сейчас? — спрашиваю я, и вся моя злость куда-то проваливается, остаётся пустота.
— Еду. Батарею чуток зарядила у водителя. Вылет в семь утра. Я дома буду к десяти.
— Встречу.
— Не надо… Я сама.
— ВСТРЕЧУ, — говорю я так, что она замолкает. — Выходи ко выходу «В». Там встречу.
---
Утро. Аэропорт. Она идёт по залу. В том самом серебристом платье, но сверху нахлобучено моё старое пальто, которое я у Алины когда-то забыл. Лицо бледное, волосы сбиты. Она меня видит, и по её лицу пробегает судорога — страх, стыд, усталость. Подходит.
Я не обнимаю. Беру её рюкзак.
— Поехали, — говорю.
Садимся в машину. Молчим километров десять. Она смотрит в окно.
— Визитку я разорвала, — говорит вдруг, не оборачиваясь. — Он её вручил, этот… Дмитрий. Сказал: «Если станет скучно с мужем-провинциалом… покажу, как живут настоящие мужчины». А у него часы… Я такие видела в твоём каталоге по работе. Ты говорил, они как наша машина стоят.
— Ну и? — слышу я свой колючий голос.
— И ничего. Просто… у него визитка была такая глянцевая. А твои… у тебя матовые, приятные на ощупь. Я вот подумала об этом в такси. О бумаге.
Я сворачиваю на обочину, глушу двигатель. Смотрю на неё.
— И что из этого?
Она поворачивается. Глаза красные, опухшие.
— А то, что я — неудачный проект. Для неё. А ты… ты, наверное, моя главная ошибка. По её версии.
— А по твоей?
Она зажмуривается, потом снова смотрит на меня.
— По моей… я устала. Я хочу домой. Не в квартиру. Домой. Где ты. Где Ванька носки по углам раскидывает. Где этот дурацкий кактус мой, который ты водой заливаешь, пока я не вижу. Вот туда.
— А «не быть тут»? — спрашиваю я, и мне нужно услышать ответ.
— Это было… побег. Глупый. Я думала, там — ответ. А там просто другая форма вопроса. Более похабная.
Я завожу машину. Едем. Она через какое-то время говорит, глядя прямо на дорогу:
— Я, наверное, тебя ненавидела немного. За то, что ты — часть этого «тут». А я так устала от «тут».
— Я знаю, — говорю я. — Я тоже. Ненавидел тебя за эти три дня. За то, что ты могла вот так легко захотеть «не быть».
— Не легко, — шепчет она. — Совсем не легко.
Дома она стоит под душем сорок минут. Выходит, закутанная в мой банный халат, волосы мокрыми прядями лепятся к лицу. Настоящая. Смытая.
— Что будем делать? — спрашивает она, садясь на краешек дивана.
— Не знаю, — честно говорю я. — Жить. В следующий раз, если захочешь «не быть тут» — скажи. Мы возьмём два спальника и уедем в лес. На хутор. Куда угодно. Где нет твоей Алины.
— Она не моя, — быстро говорит Маша. — Уже нет.
Алина звонила ещё неделю. Маша не брала. Потом стёрла номер. Без всяких слов.
Прошло время. Мы не поехали на море. Мы купили те спальники и сгоняли на озеро. Там пахло рыбой и костром, а не завистью.
И пирог. Она пекла его ещё раз. Тот самый. Мы его ели, и крошки падали на пол. И мы не стали их сразу подметать. Просто сидели и молчали. А потом я сказал:
— К бумаге-то что? Матовая лучше?
Она посмотрела на меня и улыбнулась впервые за долгое время. По-настоящему, без той новой, страшной красоты.
— Не врите. Вы в аэропорту на моё пальто даже не посмотрели. На старьё моё.
— А что на него смотреть? — пожал я плечами. — Ты в нём всегда как чучело выглядела.
Она бросила в меня кусок корки. И мы оба засмеялись. Как-то хрипло, неуверенно. Но это было начало. Не возврата. А какого-то нового, другого пути.
---
А у вас бывало такое — чтобы близкий человек, с которым прошли огонь и воду, вдруг стал смотреть на вас чужими глазами? Не из-за ссоры, а из-за тихого, высокомерного убеждения, что он «вырос», а вы — нет? Как вы это пережили — разорвали отношения или, как мы, в клочьях, но выкарабкались?