Жена, начальник и плов, который не съели
Я вошёл в её офис, а она сидела на краю стола. На его, собственно, столе. Ноги не доставали до пола. Каблуком одного туфля она водила по воздуху, будто чертила что-то невидимое. Начальник, этот самый Сергей Викторович, стоял вполоборота, улыбался. У него в руке был степлер.
— …и если мы вот так закрепим эту часть сметы, — говорил он, — то комиссия проглотит и не поперхнётся.
Она засмеялась. Тот самый смех. От которого у меня когда-то сводило живот. Сейчас он сводил челюсть. Я стоял в дверях с пакетом, где остывал тот самый плов, и чувствовал себя полным идиотом. Не трагичным героем, а именно идиотом с кастрюлей в руке.
— Лена, — сказал я. Голос прозвучал сипло.
Они обернулись. Сергей Викторович не отпрянул. Он просто перестал улыбаться и медленно положил степлер на стол. Лена сползла со стола, поправила юбку.
— Саша? Ты… что ты здесь делаешь?
Я поднял пакет.
— Плов. Ты вчера сказала, что в столовой несъедобно.
— Я могла сама сходить, — она быстро посмотрела на начальника, потом на меня. — Спасибо, конечно.
Сергей Викторович взял папку со стола.
— Лариса… то есть, Лариса Михайловна, мы потом добьём смету. Александр, приятно вас видеть. Хоть и неожиданно.
Он вышел, оставив лёгкий шлейф дорогого одеколона. Мы остались одни. Тишину нарушал только гул кондиционера.
— Ты хоть позвонил бы, — сказала Лена, не глядя на меня. Она села в своё кресло, за компьютер. На экране замерла таблица с цифрами.
— Испортил романтику? — спросил я. Злоба подкатила внезапно.
— О чём ты?
— О степлере. О смете. О том, как ты сидишь у него на столе. Это новый формат планёрки?
Она закрыла глаза на секунду.
— У нас рабочий момент был. Ты всё неправильно понял.
— Я ничего не понял, Лен. Я просто увидел. Ты для него так смеёшься. Ты дома так не смеёшься. Ты дома вообще редко смеёшься.
Она резко встала, подошла к окну.
— Потому что дома мне не смешно, Саша! Потому что дома ты либо молчишь, либо говоришь про то, как на заводе дураки сидят, либо просто спишь перед телевизором. Что мне там смеяться? Над чем?
Удар пришёлся точно, без предупреждения. Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли. Пакет с пловом был всё так же тяжёл в руке.
— Вот и принёс обед, — пробормотал я уже без злобы, с какой-то глупой надеждой. — Ты любишь мой плов.
Она обернулась. В её глазах не было ни злости, ни вины. Была усталость. Такая знакомая, домашняя усталость.
— Я его раньше любила. Сейчас у меня изжога от жирного. Я тебе говорила.
Не говорила. Или я не услышал.
— Так что, всё? — спросил я. — Из-за того, что я перед телевизором сплю?
— Не из-за этого, — она села обратно, обхватила голову руками. — Из-за всего. Из-за ничего. Мы же как два пенёка, Саша. Рядом растём, а в разные стороны. Я уже не та. И ты… ты не изменился. И слава богу, не надо. Просто мы…
Она не договорила. Не нужно было.
— Он тебе интересен? — перебил я.
— Да, — ответила она просто, без вызова. — С ним интересно. Он слушает. Он спрашивает мнение. Он… видит меня. А ты меня давно не видишь. Ты видишь «жену». Как предмет интерьера.
Я поставил пакет на стол. Рядом со степлером.
— И что теперь?
— Я съеду. К Кате, к подруге, на неделю. Потом найду что-то.
— Уже всё решила.
— Да. Решила. Когда принесла сюда вот эту дурацкую статуэтку, — она ткнула пальцем в смешного керамического кота на полке. — Три месяца назад. И подумала: «Боже, как здесь всё чужое. И я здесь чужая». Вот тогда и решила.
Три месяца. А я вчера резал морковку для неё и думал, что всё нормально. Нормально — это когда не плохо. Я ошибался.
Дни после
Первые дни прошли в ступоре. Я не плакал. Я ходил по квартире и совершал странные ритуалы. Например, открывал её шкаф и смотрел на пустые вешалки. Пахло её духами. Не теми, дорогими, а старыми, цветочными. Я ненавидел этот запах. И вдыхал его.
Позвонил Максу, старому другу.
— Бро, у Лены, кажется, другой.
— Ну и? — хрипло спросил Макс. Я слышал, как за его спиной визжат дети. — Ты что, не знал?
— Что?
— Да все видели, куда она катится. Карьеристка. Ты ей стал не по чину. Прости за прямоту.
Я повесил трубку. «Все видели». Кроме меня.
На работу я не пошёл. Написал мастеру: «Давит, гриппую». Он ответил: «Выздоравливай. Смену найду». И всё. Мир не остановился. Это было обидно.
На третий день я попробовал её плов. Холодный, жирный, прилипший к ложке. Вылил в унитаз. Кастрюлю не мыл. Она стояла в раковине, как памятник моей слепоте.
Она приехала через неделю за книгами. Без Сергея Викторовича. В джинсах и моей старой кофте, которую я считал потерянной.
— Привет, — сказала она на пороге. — Можно я…
— Заходи.
Она прошла, не снимая кроссовок. Быстро собрала стопку книг с полки. Молчание стало неловким.
— Как ты? — спросила она, глядя в корешок «Войны и мира».
— Да нормально. Купил новые носки. Цветные. Ты бы сказала, что безвкусно.
Она хмыкнула.
— Я бы сказала.
— Виделась с ним? — не удержался я.
— С кем? А… Да. Виделась. Он помог смотреть квартиру.
— Удобно.
Она отложила книгу.
— Саш, не надо так. Не упрощай. Я ушла не к нему. Я ушла от нас. Понимаешь разницу?
— Нет. Для меня это одно и то же.
Она вздохнула, взяла книги в охапку.
— Ладно. Ключи оставлю у Кати. Документы… потом как-нибудь.
— Лен.
— Что?
— А если бы я тогда, в кабинете, устроил сцену? Бил бы посуду? Требовал объяснений?
Она задумалась.
— Может, было бы легче. Для тебя. Ты бы мог меня ненавидеть. А так… Ты же просто будешь тихо презирать себя за то, что не устроил. И жалеть меня за то, что я «состоявшаяся стерва». Так ведь?
Она угадала. Черт возьми, она всегда угадывала.
— Просто ответь. Было что-то между вами тогда? В тот день?
Она посмотрела мне прямо в глаза.
— Не было. Но могло бы быть. Если бы я позволила. А теперь будет. Потому что я позволю. Всё.
Она ушла. На прощание не обняла. И это было честнее любой фальшивой жалости.
Я начал экспериментировать с одиночеством. Сначала деструктивно. Купил бутылку дешёвого виски, включил на полную громкость какой-то панк-рок, который она терпеть не могла, и просидел так до трёх ночи. На утро болела голова, а чувство пустоты не исчезло. Оно стало чётче.
Потом пошёл в спортзал. Не для тела, а чтобы заставить мозг молчать. Тренер, качок с шеей быка, посмотрел на мою жалкую технику и сказал:
— Бро, ты не грузишься, ты хоронишься. Иди на беговую. Беги, пока не сдохнешь. Потом придёшь.
Я побежал. Через пять минут сдох. Купил воды, сел на лавочку, и вдруг меня прорвало на смех. Истерический, пузырящийся смех. Я, тридцатисемилетний мужик, сижу в вонючих кроссовках и реву от смеха в полупустом зале. Потому что понял: Лена была права. Я был предметом интерьера в собственной жизни. Удобным диваном.
Начал менять интерьер. Выбросил старый плед, который она любила. Потом полез в мусорку и вытащил его обратно. Повесил в шкаф. Нельзя сразу. Позвонил на завод, сказал, что ухожу. Мастер удивился:
— Ты куда? У тебя же стаж, премия…
— Не знаю куда. Просто ухожу.
— Ну, как знаешь. За расчетом заходи.
Я не пошёл за расчётом. Мне было противно даже близко подходить к проходной. Вместо этого я пошёл в кадровое агентство. Женщина лет пятидесяти посмотрела моё резюме и вздохнула:
— Инженер-технолог… Опыт десять лет на одном месте… Скажите честно, вас уволили?
— Нет. Я ушёл. От жены.
Она подняла бровь.
— Это не причина для поиска работы.
— Это единственная причина, — сказал я. — Мне нужна другая жизнь. Начните с работы.
Она нашла мне три варианта. Один — такой же завод, но дальше. Второй — менеджером по чему-то, где обещали «быстрый рост». Третий — в маленькую контору, которая делала умные дома. Зарплата — как у начинающего. Я выбрал третье. Женщина в агентстве покачала головой:
— Рискованно. Контора молодая.
— Мне как раз нужна молодость, — ответил я, и это была первая искренняя шутка за последние месяцы.
Через два месяца я случайно увидел их. В кафе. Она и он. Сидели, пили кофе. Он что-то рассказывал, жестикулировал. Она смотрела на него и улыбалась. Не тем смехом, а просто улыбалась. Спокойно.
Я стоял за углом, как вор. И ждал, когда накатит ненависть, боль, ревность. Но накатило другое. Зависть. Мне было завидно, что она может так просто сидеть и слушать. Что у неё есть энергия для этого жеста — подпереть щеку рукой и слушать. У меня этой энергии не было годами. Я её вытравил сам, своими «нормально», «потом», «не сейчас».
Я не подошёл. Я ушёл. И купил себе дорогой кофе, который всегда считал блажью. Выпил залпом. Горько.
Сейчас прошло полгода. Я всё ещё в той же квартире, но она стала другой. Я передвинул диван к окну, хотя Лена говорила, что так не фэн-шуй. Купил огромный монитор для работы. Научился жарить стейки, хотя чаще ем пельмени.
Новая работа — да, контора еле дышит. Но там есть девчонка-дизайнер, Настя, которая постоянно спорит с шефом. Она вчера, воткнув в рот леденец, сказала мне:
— Сань, ты же технарь. Скажи ему, что его идея с голосовым управлением унитазом — бред. Клиенты сбегут.
— Почему я? — удивился я.
— Потому что ты не боишься, — сказала она и ушла пить чай.
Я не боялся. Потому что бояться уже было нечего. В этом был главный плюс.
Лена не звонила. Иногда я видел её лайки под постами общих знакомых. Она переехала, кажется, в новый комплекс, который строил Сергей Викторович. Ирония.
Я не стал успешнее, стройнее или мудрее. Я стал тише. И в этой тишине начал различать собственные мысли. Они были глупыми, мелкими, иногда пошлыми. «Хочу мороженого». «Надоел этот сериал». «Позвонить маме? Позвоню завтра».
Я больше не готовил плов. Но вчера купил кусок лосося. Попробовал запечь. Пересолил. Съел. Потому что это было моё, личное поражение. А не общее.
И знаете, что самое странное? Я благодарен тому степлеру, тому столу, тому её смеху. Потому что они не разрушили мою жизнь. Они просто показали, что её, в привычном мне виде, уже давно не существует. А то, что существует, я даже не защищал. Я просто молчал и носил обед.
---
А вам доводилось ловить себя на мысли, что вы годами носите «обед» в отношениях, которые уже умерли? Не из-за измены, а просто потому что «так привычно»? Как понять, что пора перестать быть просто удобным диваном в чьей-то, даже общей, жизни?