Утро после дня рождения напоминало похмельный синдром, даже если ты не пил. В квартире пахло завядшими лилиями — тяжелый, сладковатый запах, от которого ныли виски. Хризантемы Виталия, стоявшие в напольной вазе, опустили головки, словно оплакивая неудавшийся праздник.
Костя собирал остатки роскоши: недоеденный торт, заветренные тарталетки. Изольда Павловна не выходила из спальни. Сквозь дверь он слышал, как она тихонько напевает что-то без слов. Это был дурной знак. Когда ей было совсем плохо, она переставала говорить и начинала «звучать», уходя в мир музыки, где никто не кричал и не требовал наследства.
Около десяти утра Костя вышел на улицу — нужно было выбросить мусор (три пакета с пустыми бутылками и коробками) и купить молока. Осенний ветер ударил в лицо мокрой крошкой, но на удивление дышать стало легче. Он ненавидел эти стены. Они словно давили, угнетали усугубляли и без того гнетущую атмосферу. Ему нужно было просто пройтись.
У мусорных баков, прислонившись к боку ржавого контейнера, стоял черный «Солярис» с шашечками такси на крыше, но без водителя. Костя прошел мимо, швырнув пакет в бак.
— Эй, писатель! — окликнул его знакомый, насмешливый голос.
Костя обернулся. Из «Соляриса» (видимо, купленного в кредит под такси, но используемого для других дел) вышел Эдуард. На нем была все та же вчерашняя кожанка, но вид был деловой и жесткий. «Жених» Нины не ушел далеко. Он ждал.
— Садись, покалякаем, — кивнул он на пассажирское сиденье.
— Мне не о чем с вами разговаривать, — отрезал Костя, плотнее запахивая куртку. — Вчера Виталий ясно выразился насчет вас.
— Виталя — птица гордая, но тупая, — усмехнулся Эдуард, щелкая зажигалкой. — Он законы знает, а жизни не ведает. А я, братец, жизнь знаю с изнанки. С самого дна прохавал. Садись, говорю. Тебе будет интересно.
Костя поколебался, но сел. В машине пахло дешевым ароматизатором «Ваниль» и перегаром.
Эдуард заблокировал двери.
— Короче, к делу, — он достал из кармана телефон. — Смотри кино.
Он развернул экран к Косте. Видео было снято вчера. Дрожащая камера телефона. Ванная комната. Эдуард открывает шкафчик. Крупный план — коробка «Мемантина». Затем рука Эдуарда берет инструкцию, листает её, тычет пальцем в показания: «Деменция альцгеймеровского типа».
Голос Эдуарда за кадром комментирует шепотом: «Вот чем бабка закидывается. А сынуля-то и не знает, что у нее официальный диагноз, раз рецептурные таблеточки имеются».
Видео закончилось.
— Ну и что? — Костя старался держать лицо, хотя внутри всё похолодело. — У стариков бывают разные болезни. Это лекарство для улучшения памяти.
— Хватит лить мне уши, доктор, — Эдуард убрал телефон. — Я погуглил. Эти колеса просто так не выписывают. Это тяжелая артиллерия. Значит, бабка — овощ в ближайшей перспективе. И у меня есть вещдок. Инструкцию я, кстати, прихватил. С серией и датой выпуска.
— Что вам нужно? — спросил Костя прямо.
— Видишь ли... — Эдуард по-хозяйски положил руку на руль. — Я человек бедный, но амбициозный. Ниночка, конечно, дама с приданным, но денег у неё нет. А у Виталика — есть. Как думаешь, сколько наш крутой адвокат заплатит за эту информацию прямо сегодня? Ему ведь нужен повод сдать мамашу в богадельню, верно? А тут — готовый аргумент. Фото, видео, показания свидетеля (меня), который видел неадекватное поведение бабули. Я ему это принесу на блюдечке — он мне комиссионные отстегнет.
Костя молчал. Он понимал, что Эдуард прав. Виталий не побрезгует сделкой с «мошенником», если это поможет ему выиграть дело. Для юриста цель всегда оправдывает средства.
— Но я человек душевный, — продолжал Эдуард. — Зачем мне идти к Виталию? Он зануда. Я предлагаю сделку тебе.
— У меня нет денег, — быстро сказал Костя. — Вы вчера слышали: я на мели, без прописки и работы.
— У тебя нет, — согласился Эдуард, и его глазки хищно блеснули. — А в квартире — есть.
Он наклонился ближе.
— Вчера на бабке были серьги. С камушками. И брошка с красными стекляшками, но оправа-то золотая, я видел пробу. Короче, слушай сюда. Пятьдесят тысяч. До вечера. Или вещи, которые потянут на эту сумму в ломбарде.
— Вы предлагаете мне обокрасть Изольду Павловну? — тихо спросил Костя.
— Я предлагаю тебе спасти её, — философски заметил шантажист. — Ты сам подумай: если я иду к Виталику — бабушку вяжут санитары, квартиру опечатывают, тебя сажают. А так — пропала безделушка. Бабка все равно забывает всё через пять минут. Память-то у нее как у рыбки. Ну, подумает, что сама потеряла. Делов-то.
— Я не вор.
— А кто ты? Святой? — Эдуард сплюнул в приоткрытое окно. — Короче. Время до шести вечера. Потом я звоню Виталику. И поверь, номер его у меня есть, Нина вчера дала, пока истерила.
Он щелкнул кнопкой, разблокировав двери.
— Вали. И думай быстрее. Камни в обмен на свободу бабули.
Костя вышел из машины, чувствуя себя так, словно его вываляли в грязи. «Солярис» тут же сорвался с места, обдав его брызгами из лужи.
Он вернулся в квартиру.
В прихожей было тихо. Изольда Павловна сидела на кухне. Она пила чай. Одна. Перед ней на столе лежал старый фотоальбом.
Она перевернула страницу, увидела Костю и улыбнулась. Светло, по-детски.
— А, Костя... Я искала свою фотографию. Помнишь, ту, с Гагариным? Мне казалось, я была знакома с Гагариным... Или это мне приснилось?
Костя смотрел на неё. На её тонкие, прозрачные мочки ушей.
В ушах висели те самые серьги.
Это было единственное настоящее, что у неё осталось. Серьги с сапфирами и мелкими бриллиантами. Подарок третьего мужа, генерала. Она надевала их только по великим праздникам, а сейчас просто забыла снять после вчерашнего. Или не захотела, цепляясь за ощущение былого величия.
— Изольда Павловна, — голос у него сел. — Красивые серьги.
— Да, — она коснулась камня дрожащим пальцем. — Генерал подарил на годовщину. Сказал, что мои глаза синие, как сапфиры. Глупости, у меня глаза карие... Но я не стала спорить.
Она встала, подошла к окну (закрученному намертво саморезами).
— Костя, а что вчера случилось? Почему все так быстро ушли?
— Просто поздно было. Все устали.
— Хорошо... А этот, неприятный мужчина... Он не вернется?
— Нет, — твердо сказал Костя. — Он не вернется. Я обещаю.
Он пошел в свою комнату-кладовку. Сел на продавленный диван, сжал голову руками.
Пятьдесят тысяч. Для Москвы это, конечно, не деньги. Но для него сейчас это была астрономическая сумма. Занять не у кого. Тоня с Витькой сами еле концы с концами сводят, да и выгнали его, считай. Кредиты не дадут — испорченная история.
В шесть вечера Эдуард позвонит Виталию.
Виталий приедет. Найдет таблетки. Или просто получит показания Эдуарда и фото. Это станет последним гвоздем.
Костя вышел в гостиную. Изольда дремала в кресле, голова упала на грудь. Альбом выскользнул из рук.
Серьги тускло поблескивали в полумраке.
Это преступление. Подлое, низкое преступление — красть у беспомощной старухи, которая тебе доверяет.
«Но если я этого не сделаю, — шепнул голос в голове, — её заберут в место, где серьги в первый же день снимут санитарки, а саму её привяжут к кровати».
Это был выбор без выбора.
Костя прокрался к креслу на цыпочках.
Сердце грохотало так, что казалось, Изольда сейчас проснется от этого звука.
Он протянул руку к её уху. Расстегнуть английский замок. Тихо.
Его пальцы коснулись теплой кожи. Изольда всхрапнула, пошевелилась.
Костя отдернул руку, замер, не дыша.
Она чмокнула губами во сне, пробормотала что-то про «партию Кармен» и снова затихла.
Костя снова протянул руку.
Щелк. Замок открылся. Одна серьга скатилась ему в ладонь. Тяжелая. Теплая.
Щелк. Вторая.
Теперь у него в кулаке было спасение Изольды Павловны. И собственное грехопадение.
Он сунул серьги в карман джинсов. Там они обожгли бедро холодом.
Костя отошел от спящей. Его трясло.
Он подошел к зеркалу в прихожей. На него смотрел человек с бледным лицом, в глазах которого плескался ужас.
«Я вор», — подумал Костя.
Но потом он вспомнил видео Эдуарда и усмехнулся.
«Нет. Я дипломат. Просто выкуп стоит дорого».
Он накинул куртку. Время поджимало. До шести оставалось два часа. Ломбард на углу работал до восьми. Нужно успеть сдать, получить деньги, встретиться с Эдуардом, отдать, стереть видео.
И вернуться домой, чтобы приготовить ужин женщине, которую он только что обокрал.
Он вышел из квартиры, закрыв дверь на два оборота. На улице моросил дождь, смывая следы совести.