Ломбард «Фортуна» находился в подвале жилого дома и встречал посетителей запахом дешевого табака и въевшейся в стены неизбывной тоски. За пуленепробиваемым стеклом сидел скучающий парень с землистым лицом, больше похожий на крота, который годами не видел солнца.
Костя положил серьги в лоток. Руки у него вспотели так, что на бархатной подложке остались влажные следы.
— Сапфиры, бриллианты, — хрипло сказал он. — Мне нужно пятьдесят. Срочно.
Оценщик лениво подцепил украшение пинцетом, сунул в глаз лупу. Долго вертел, цокал языком, проверял пробу кислотой. Костя в это время смотрел на свое отражение в зеркальной пленке. Он выглядел как преступник. Осунувшийся, с бегающим взглядом. Если бы сейчас зашел полицейский, Костю арестовали бы просто за выражение лица.
— Камни натуральные, старая огранка. Заводская работа, советская. Тяжелые, — констатировал оценщик. — Но дизайн немодный. На лом.
— Это не лом! — возмутился Костя. — Это художественная ценность!
— Для тебя ценность, а для меня — граммы и караты. Сорок пять тысяч. И паспорт давай.
— Пятьдесят, — умоляюще сказал Костя. — Мне ровно полтинник нужен. Жизнь или смерть.
Парень за стеклом равнодушно пожал плечами.
— Сорок семь. И то, потому что ты меня разжалобил своим видом. Больше не дам. Не нравится — иди в другое место.
В другое место он не успевал. До встречи с Эдуардом оставалось двадцать минут.
— Давай, — выдохнул Костя, чувствуя, как продает кусок своей совести за эти бумажки.
...Эдуард ждал его за углом, сидя в машине и дожёвывая зубочистку.
Костя швырнул пачку купюр ему на колени.
— Здесь сорок семь. Все, что дали. И три тысячи — мелочью. Свои отдаю.
Эдуард пересчитал деньги сноровистыми движениями, послюнявив палец.
— Нормально. Сговорились.
Он достал телефон, нажал несколько кнопок, повернул экран к Косте.
— Корзина очищена. Копии стерты. Инструкцию выкинул в урну у метро.
— Если ты... — начал Костя.
— Э, расслабься. Я, может, и сволочь, но слово купеческое держу. Бизнес есть бизнес.
Эдуард подмигнул и завел мотор.
— Бывай, спаситель. Передавай привет бабке. Надеюсь, она не заметит, что ушки-то голые.
Машина рванула с места. Костя остался стоять под дождем. У него в карманах было ноль рублей ноль копеек. Даже на проезд не осталось. Пришлось идти пешком. Сорок минут под пронизывающей до костей смесью снега с дождем.
Он шел и придумывал ложь.
Что он скажет? Что она их потеряла? Сама сняла и положила куда-то?
«Скажу, что серьги наверное зацепилась за свитер. Что они расстегнулись и упали в щель паркета. Я подпилю пол. Сделаю вид, что ищу...»
Но он не учел одного. Болезнь Изольды была странной. Она могла забыть, как ее зовут, но иногда у неё случались вспышки кристальной, болезненной ясности. Особенно когда дело касалось её сокровищ.
Он открыл дверь своим ключом. Тихо, стараясь не шуметь.
В квартире горел свет. Яркий, безжалостный верхний свет во всех комнатах, который Изольда обычно экономила.
Костя шагнул в коридор и замер.
Квартира выглядела так, словно тут проходил обыск. Ящики комода выдвинуты, содержимое вывалено на пол. Ковер сбит. Стулья перевернуты.
Посреди гостиной стояла Изольда Павловна. Она стояла перед зеркалом и ощупывала свои уши. Руки у неё тряслись мелкой, противной дрожью. На одной мочке висела капля крови — видимо, она так сильно дергала ухо в попытках найти потерю, что оцарапала кожу ногтем.
Она увидела Костю в отражении.
Медленно повернулась. Её лицо было страшным. Это было лицо не доброй старушки, с которой они вчера зубрили даты. Это было лицо мегеры, у которой украли последнее доказательство её существования.
— Ты... — прошипела она.
— Изольда Павловна, что случилось? — Костя сделал шаг вперед.
— Не подходи! — взвизгнула она, отшатнувшись и схватив со стола тяжелый подсвечник. — Не смей подходить, вор!
— Какой вор? О чем вы?
— Серьги! — она ткнула пальцем в ухо. — Мои сапфиры! Генеральские! Я проснулась... У меня было странное чувство. Словно кто-то трогал меня. Трогал лицо! Я встала к зеркалу — их нет!
— Может быть, они упали? Расстегнулись во сне? — голос Кости предательски дрогнул. Он врал плохо. Всегда врал плохо.
— Расстегнулись?! — она истерически рассмеялась. — Английский замок?! Две сережки сразу?! Ты за идиотку меня держишь? Ты воспользовался... пока я спала! Я задремала в кресле, ты напоил меня чаем с этим твоим... зельем!
Ее паранойя, подстегнутая реальным фактом пропажи, рисовала страшные картины.
— Я знала! Галина говорила! Дети говорили! — она наступала на него с подсвечником. — Ты альфонс! Втерся в доверие, жил тут, ел мой хлеб, а сам присматривался, что украсть! Я читала про таких в газетах! Вы травите стариков клофелином и обчищаете квартиры!
— Изольда Павловна, я не травил вас! — Костя поднял руки, показывая пустые ладони. — Это был просто чай! Послушайте, мне пришлось... У меня была причина...
— Какая причина?! — закричала она, и слезы брызнули из её глаз. — Ты наркоман? Проигрался? Или просто ты такая же мразь, как все? Я тебе верила! Я тебе душу открыла, а ты меня обокрал спящую!
Она метнула в него подсвечник. Тяжелая бронзовая вещь пролетела мимо виска Кости и с грохотом врезалась в стену, отколов кусок штукатурки. Маркиза с шипением метнулась под диван.
— Вон отсюда! — кричала Изольда. Её голос срывался на хрип. — Убирайся! Чтобы духу твоего тут не было! Сейчас же! Или я звоню Виталику! Пусть он тебя посадит!
При имени Виталия Костя понял: всё кончено.
Если она позвонит сейчас — приедет полиция. У Кости нет сережек, но у оценщика в ломбарде есть его паспортные данные. Его найдут за час. Тюрьма гарантирована. А вместе с ним всплывет и диагноз Изольды, ведь Эдуард, не получив денег от Кости (если бы сделка сорвалась), продал бы инфу Виталию. Хотя стоп... Деньги Эдуард получил.
Но рассказать Изольде про шантаж? Сказать: «Ваша дочь натравила на вас своего ухажера, и я откупился вашими серьгами?»
Это убьет её. Прямо сейчас. Её сердце не выдержит предательства дочери и собственной беспомощности.
Пусть лучше она ненавидит его. Пусть считает его вором. Так ей будет легче. Злость дает силы жить, а разочарование убивает.
Он опустил руки.
— Не надо звонить, — глухо сказал он. — Я уйду.
— Вещи! Собирай свои тряпки и уматывай! — она тяжело дышала, опираясь рукой о спинку дивана. — Прямо сейчас. Я слежу.
Костя прошел в свою «конуру». Взял спортивную сумку. Кинул туда пару футболок, носки, зубную щетку. Старенький ноутбук.
Всё, что у него было в этой жизни, поместилось в одну сумку за две минуты.
Он вернулся в коридор.
Изольда стояла в дверях гостиной, сжимая в руке телефонную трубку, готовясь набрать 02, если он замешкается. Она смотрела на него с такой брезгливостью и ненавистью, что Косте захотелось взвыть.
— Маркизе, — сказал он, стоя в дверях, — нужно давать четверть таблетки вечером. Я оставил на кухне, на столе, расписал схему. Воду ей меняйте дважды в день. Пожалуйста.
Изольда не ответила. Она лишь плотнее запахнула халат, словно защищаясь от грязи.
Костя открыл входную дверь.
— Простите, — бросил он в пустоту квартиры.
Дверь захлопнулась.
Изольда Павловна осталась одна в тишине. Адреналин гнева схлынул, и колени подогнулись. Она сползла на пол прямо в коридоре. В пустой квартире снова слышно было только кап-кап-кап из ванной. Кран, который Костя не успел починить.
Она потрогала ухо. Голая мочка.
Ей было жалко не сапфиров. Ей было жалко того мальчика, которого она придумала. Вити. Кости. Того, кто мазал ей кремом руки и учил с ней стихи.
— Вор, — прошептала она, пытаясь убедить саму себя. — Обычный вор.
Но почему тогда у «вора» при уходе были такие глаза, словно это его только что обокрали?
*****
Костя вышел из подъезда. Дождь усилился. Куда идти? К Тоне нельзя — стыдно, да и там мама ее приехала. В клинику? Ночевать на кушетке запрещено.
На улице темнело.
У него в кармане не было ни копейки денег. Все ушло Эдуарду.
Он был один, на холоде, с клеймом вора и дырой в сердце.
Он поднял воротник и побрел к метро. Там хотя бы тепло. И там не видно неба, которое сегодня казалось серым бетонным потолком тюремной камеры.