Кухня. Я сижу на табуретке, руки под стол спрятала, потому что трусятся. Мелко так. Дрожь. А напротив — тетя Валя. Маленькая, ссохлась вся, как финик, забытый в дальнем ящичке на кухне. Шаль на плечах серая, даже на вид колючая. И вот они стоят. Детишки, блин. Витя и Ленка. Мои кузены, получается. Нависли над ней. Воздуха в комнате мало, словно его огромным пылесосом высосали, создав вакуум. Форточка закрыта, пахнет валокордином и какой-то дешёвой выпечкой из супермаркета. Тошнотворно. Приторно-сладко.
«Мам, ну че ты тупишь? Подписывай давай! У нас нотариус почасовой, ты понимаешь?!» — это Витя орет. Красный весь, потный. Рубашка на пузе трещит.
Ленка с другой стороны заходит, голос елейный такой, противный до жути: «Мамулечка, ну тебе же лучше будет. Воздух свежий, природа, мы будем приезжать... иногда».
Ага. Приезжать. Разбежались. Глаза у обоих — стеклянные. Пустые. В них только цифры светятся. Доллары, рубли, метры квадратные. Они уже все поделили. Квартиру эту, трешку в центре, дачу, даже сервант, я слышала, в коридоре грызлись, кому достанется.
Притащили с собой мужика. Юрист типа. Или помощник нотариуса, фиг поймешь, в пиджаке лоснящемся. Он бумаги на стол выложил, веером. Ждет. Тетя Валя ручку в руках вертит. Пластиковую, копеечную. Смотрит на них снизу вверх. И молчит.
А дети уже не стесняются. Вообще тормоза отказали. «Ты нам, по сути, мешаешь только! Квартплата бешеная, а толку? Подпиши и живи спокойно, где скажут!» — Витька уже на визг срывается.
«Ты нам больше не нужна здесь, пойми ты!» — Ленка выпалила. И осеклась. Тишина повисла. Звенящая такая. Слышно, как холодильник старый урчит: дрын-дрын.
Юрист этот, в пиджаке, крякнул. Даже ему стало неловки присутствовать при этой вакханалии. Очки протер. Взял бумажку одну, другую. Всмотрелся в выписку какую-то. И вдруг говорит тихо так, но четко:
«Эээ, граждане. Тут неувязочка. Большая».
Витя аж побагровел: «Какая еще неувязочка?! Ручку дайте ей!».
А юрист голову поднимает и смотрит на них как на идиотов (причем, клинических).
«Вы не можете это делить. Никак. Это в принципе невозможно».
И вот тут начался настоящий цирк.
*****
Короче. Чтобы вы понимали масштаб трагедии. Тетя Валя — божий одуванчик. Всю жизнь тише воды, ниже травы. Мужа схоронила, работала в библиотеке, пылью книжной дышала. Деток вырастила, выучила, квартиры им (пусть и в ипотеку, но помогла!) сделала. А сама в сталинке осталась. Потолки три метра, лепнина, все дела. Ремонт, конечно, «бабушкин», но район! Золотой квадрат. Стоит космических денег.
Дети к ней носа не казали. Ну, типа, заняты все. Бизнес, семья, кошки-собаки. Витя вечно в долгах, вечно какие-то схемы мутит, «темки» продвигает, прогорает. Ленка... ну там отдельная песня, прыгает с работы на работу. Попрыгунья-стрекоза.
Валя им звонила. Редко. «Как дела, мол, может зайдете? Пирогов напекла». А в ответ — гудки или «Мам, некогда, давай потом».
А тут вдруг — явление Христа народу. Приперлись. Вдвоем. С тортиком этим химозным. И юристом.
Схема у них была — проще пареной репы. Маму убедить, что ей одной тяжело. В трех комнатах-то. Надо продать. Ей купить «студию» (читай: конуру) где-нибудь в Новой Москве, чтоб воздух, ага. А разницу — детям пополам. Ну и дачу в придачу слить.
Я там случайно оказалась. За солью зашла, серьезно. Соседка я. И осталась. Приклеилась к стулу. Не могу уйти, когда такое творится. Жалко Валю. Думала, сейчас защищать придется, полицию вызывать или скорую.
Но нет.
Возвращаемся к моменту.
Юрист этот (ну, которого Витя нашел по дешевке, видимо) пальцем в бумагу тычет.
«Эта квартира, — говорит он, запинаясь немного, — она, короче... не собственность Валентины Петровны. Уже пять лет как».
Витя рот открыл. Видимо, прикинулся рыбой, выброшенной на берег. Только и знает, что хватает ртом воздух.
«В смысле? — сипит. — В каком смысле не собственность? А чья это собственность?!»
Ленка завизжала: «Ты переписала?! На кого?! На нее?!» — и пальцем в меня тычет. Я аж поперхнулась чаем. Уже остывшим.
Валентина Петровна, моя тихая тетя Валя, наконец, спину выпрямила. Плечи расправила. Ручку положила на стол. Аккуратно так. Параллельно краю.
«Нет, — говорит. Голос спокойный, только нотки металлические прорезались. — Не на нее. И не на вас».
Повернулась к юристу и кивнула. Подтвердила.
Оказалось. Слушайте, это просто картина маслом!
Она пять лет назад договор ренты заключила. С городом. Или с фондом каким-то официальным, я в этих делах не очень шарю, ну, короче, суть в чем. Она живет в этой квартире до самого конца. Пожизненно. Никто ее выселить не может. Ей доплачивают к пенсии каждый месяц. Приличную сумму, кстати. Соцработник ходит, продукты носит. Ремонт даже какой-то делали, трубы меняли.
А квартира после... ну, когда её не станет... отходит государству. Городу.
«Ты... ты... — Витя чуть не сел мимо стула. Прямо на пол почти сполз. — Ты нашу квартиру... государству?! Отдала?!»
«Не вашу, — поправила Валя. И улыбнулась. Уголок рта чуть дрогнул, но глаза смеются. — Мою. Мою, Витенька. Чтобы никто меня на старости лет в „студию“ за МКАД не выпихнул. Или в богадельню. Я ж вас знаю».
Ой, что началось. Ленка в слезы. Тушь потекла, пятна под глазами черные, как у панды. «Мы же твои дети! Мы же рассчитывали! У меня кредиты!».
Витя кулаками по столу стучит (по краешку, правда, робко так).
А юрист бумаги свои сгребает в папку. Быстро-быстро. Понял, что ловить нечего. Сделки не будет. Процента не видать.
«Извините, — буркнул. — До свидания». И протиснулся бочком к выходу. Дверь хлопнула.
Витя и Ленка еще минут пять поорали. Ну так, для проформы. «Предательница», «эгоистка», «лишила наследства». Обидные слова полетели. Злые. Валя сидела и слушала. Смотрела на торт этот нетронутый.
Потом Витя встал. Резко. «Пошли, Лен. Нечего тут ловить. Раз мы ей не нужны».
Вот. Опять. Вывернули наизнанку все. Они ей не нужны, оказывается! Нормально, да?
Ушли. Топот в подъезде стих. Лифт уехал.
Мы остались вдвоем. Тишина опять. Только часы тикают на стене громко так: тик-так, тик-так.
Валя встала, взяла этот торт и в мусорку швырнула. Целиком. Вместе с коробкой. Бум.
«Фу, — говорит. — Терпеть не могу растительные сливки. Гадость».
Достала из шкафчика конфеты хорошие, дорогие. «Мишка косолапый».
«Чайник поставь, а? Свежего чайку попьем. Горяченького».
Сидели, молчали. Потом она на меня посмотрела и подмигнула.
«Зря они так, — говорит задумчиво. — Я ведь деньги, что с ренты капали, на счет складывала. Думала, накоплю — им отдам. Потом. Сюрпризом. Помочь хотела».
Вздохнула. Фантик развернула. Шурх-шурх.
«А теперь думаю: зачем? Поеду лучше в санаторий. В Кисловодск. Или куда там сейчас пускают?».
Вот так бывает…Дети делили шкуру неубитого медведя, а медведь сам охотников... того. Перехитрил. И ведь не поспоришь. Справедливость — штука такая. Бьет больно, но метко. Особенно по карману прилетает.