Стою на лестничной клетке. В нос бьет запах жареной мойвы. От соседей, наверное. Брррр... Пятый этаж, лифт опять не пашет. Руки дрожат. Мелкая такая дрожь, противная. Пытаюсь вставить ключ. А он не лезет. Вообще. Ну никак. Я его и так, и эдак. Сначала думала — перепутала. Этажи там. Или подъезды. Бывает же, да? Замоталась. Но нет. Коврик мой лежит. Коричневый, с резиновым краем, я его в «Ашане» брала по акции, помню, еще почти ползарплаты там оставила.
За дверью — тихо. Слышно только, как холодильник гудит. Старый, «Бирюса», мы его с мамой еще покупали сто лет назад. Стучу. Сначала легонько. Потом кулаком.
— Эй! — кричу. — Сереж! Открой. Ключ не подходит, заело, что ли?
А там шаги. Шур-шур войлочной подошвой тапочек. И щелчок.
— Не ломись, — голос глухой, как из бочки. — Нет у тебя здесь больше ничего.
Я опешила. Стою, ртом воздух хватаю. Как рыба. Сумка с плеча сползла, ударила по ноге. Тяжелая, зараза, там кефир был.
— Сереж, ты чего? Это шутка что ли такая?
— Никаких шуток, Тань. Уговор есть уговор. Подписала — гуляй.
И тут меня как кипятком ошпарило. Вспомнила тот вечер на кухне. Его глаза. Честные такие, влажные, как у пса дворового. «Сестренка, выручай, век не забуду».
Год прошел. Ровно год. И вот я здесь. Под дверью. С просроченным кефиром и ненужным ключом, который теперь просто кусок железа.
*****
Ну кто бы мог подумать, а? Брат же. Родной. Мы с ним в одной ванне в детстве плескались. Манку с комочками ели. Он всегда такой... ну, рубаха-парень был. Душа компании. А я вечно его из передряг вытаскивала. То стекло разобьет, то в историю сомнительную вляпается.
Пришел тогда ко мне. В куртке своей драной, кожанка такая, помните, в девяностых модная была? Сел на табуретку. Курил одну за одной, хотя я просила на балконе курить.
— Танюха, — говорит. — Спасай. Коллекторы звонят, продыху не дают.
А у него долги были. Ну, бизнес очередной прогорел. Палатка с аксессуарами или с чехлами, я так и не поняла, чем он там торговал. Он всегда мутил схемы какие-то. Мечтатель. Короче, присел мне на уши конкретно.
Мол, квартира наша, родительская — это общий актив. Давай ты откажешься? Перепишешь на меня. Типа дарственной. Я под нее кредит нормальный возьму в банке, а не в микрозайме, долги раздам, раскручусь. И куплю тебе студию. В новостройке. Зуб даю! Через полгода.
Зуб он давал. Ага.
Я слушала. Чай пили. С бергамотом. Чашка у него была со сколом, все хотела выкинуть, да руки не доходили. Смотрю на брата — худой, небритый. Глаза красные. Жалко стало. Ну дура же! Жалость эта женская вечная...
— Подпиши, — ноет. — Ты ж умная, у тебя работа стабильная, а я на дне. Помоги брательнику подняться.
Вот это «помоги» меня и добило. Подписала на свою голову... Мы к нотариусу пошли. Там женщина такая, строгая, очки на носу. Смотрела на нас... Странно смотрела. Будто сказать что-то хотела. А я не докумекала. Пелена перед глазами стояла. Я ж «героиня». Семью спасаю.
Год он мне лапшу вешал. «Все по плану», «клиент прет», «скоро расплачусь». По телефону в основном. Видеться некогда ему было. Занятой бизнесмен. Я жила у подруги пока. Думала, временно. На раскладушке в коридоре, спина потом дико отваливалась по утрам. Снимать дорого сейчас, сами знаете цены эти...
А вчера звонит Ленка из третьего подъезда.
— Таньк, — говорит. — А че твой Серега там ремонт затеял? Дверь новую ставят. Бронированную. Красивую.
Меня как током дернуло. Бронированную? На какие шиши? Он же мне на прошлой неделе сто рублей на телефон стрелял, говорил, хлеба купить не на что.
Подорвалась. Побежала. Даже на работе не отпросилась толком, буркнула, что живот прихватило. В метро ехала, меня бабка какая-то локтем пихала всю дорогу в бок, а я даже не чувствовала. В голове одна мысль стучала: только бы не правда. Только бы Л
Прибежала. Смотрю. И дар речи потеряла...
А дверь-то и правда новая. Красивая, зараза. Цвет «венге» или как его там, темный шоколад, короче. Глазок — видеокамера, блестит стекляшкой злобно так. А раньше дермантин был. Рваный в углу. Кот Мурзик драл, царствие ему... ну, радуга там. Нету Мурзика, короче. А теперь и квартиры нету.
— Сережа! — шепчу уже. Голос сел. — Сереженька, это ж я. Ты чего?
Тишина. Только слышу — музыка заиграла. Что-то басовое, «бум-бум-бум». Сквозь эту броню еле пробивается. Значит, он там музыку слушает? Пока я тут на коврике кукую? В собственном подъезде. Где меня каждая бабка знает, где я мелом на лестнице рисовала в пять лет?
Щелкнул замок у соседей. Справа.
Высунулась теть Зина. В розовой косынке, под которой в ряд выстроились бигуди. Халат байковый, в цветочек. Глаза прищурила.
— Танька? — сипит. — Ты, что ль? Чего орешь? Время видела? Люди отдыхают после смены.
А мне стыдно. Вот провалиться бы сквозь этот бетон прямо в подвал, к крысам.
— Да я, теть Зин... — мямлю. — Ключи вот... потеряла вроде. Запасной прошу.
— А, ну-ну, — она дверь цепочкой придержала. — Твой-то братец там, — кивнула на мою (бывшую!) дверь. — С бабой какой-то. Фифа. На каблучищах, губы — во! Утки отдыхают. Мебель таскали с утра грузчики. Диван кожаный. Всё дорого-богато. Откуда деньги-то? Он же у тебя все побирался.
С бабой.
Меня аж замутило. Желудок к горлу подпрыгнул.
Кефир мой в сумке, похоже, не выдержал удара о косяк. Чувствую — мокро. По бедру течет. Холодное. Липкое. Стою вся в побелке от стен подъезда, кефиром облитая, с сумочкой этой драной. А там, за стеной — кожаный диван. Фифа. И брат мой, кровинушка. На моих квадратных метрах развлекается!
Вспомнила.
Нотариус.
«Вы точно понимаете последствия сделки? Дарственная обратного хода не имеет».
А я кивала. Как болванчик китайский. «Да, да, это брату, у него трудности».
Трудности. Ага.
Теть Зина дверь захлопнула. Щелк. И я одна опять осталась. Лампочка моргает. Раздражает дико.
Набрала его номер снова. Руки скользкие, экран не слушается.
«Абонент временно не...» — да пошел ты! В блок кинул. В черный список родную сестру занес. За метры московские. Вот гадёныш!
Спускаюсь по лестнице. Перила липкие, кто-то колу разлил или еще чего похуже. Иду, ступеньки считаю. Одна, две... тридцать... На улицу выползла.
Воздух сырой. Осень же. Или весна? Я уже запуталась в днях. Вообще потеряла связь с реальностью.
Села на лавочку. Холодно. Задница мерзнет. А идти некуда. Ленке сказать? Засмеет. Скажет: «Я ж говорила, лохушка ты, Танька».
К маме на кладбище бы поехать, пожаловаться... Да далеко. И темно уже. Фонарь над подъездом моргает, нервный какой-то, как и я.
И знаете, что самое обидное? Не квартира. Ну то есть и она тоже, денег-то сколько стоит, мама дорогая... Но нет. Самое противное — это враньё. Он же мне в глаза смотрел. Чаем моим давился. Плакал даже! Мужик — и слезу пустил. Артист погорелого театра.
— Все верну, — говорил. — Зуб даю.
Теперь понятно, чего у него улыбка такая была... С зубами всеми. Не выпали, значит. Брехло.
Полезла в карман за сигаретами. Бросила год назад, а пачка валялась. Смятая вся. Чиркнула зажигалкой. Не горит, собака. Газ кончился.
Кинула её в кусты. Прямо в грязь.
И тут телефон пиликнул. Смс. От банка.
«Вам одобрен кредит наличными...»
Тьфу ты! Издеваются, что ли?
Сижу. Кефир на одежде засыхает коркой. Отталкивающе воняет кислятиной.
Надо что-то делать. Юрист? Суд? А чем докажу? Сама подписала. Своей рукой. Добровольно. В трезвом уме, типа.
«Дура ты, Таня, — думаю. — Ой дура».
А сама на окна свои смотрю. Пятый этаж. Свет горит. Теплый такой, желтый. Тень там мелькнула. Женская, тонкая. Потом мужская. Подошел, обнял её.
Брат живет на полную катушку. И жизни радуется. В моем доме, под моей крышей...
Слезы потекли. Не красиво так, киношно, а по-настоящему, сразу нос заложило. Вытираю рукавом.
Не прощу. Вот ей-богу. Пусть подавится он этими метрами.
Встала. Сумку поправила.
Пойду к Ленке. Пусть ржет. Перекантуюсь пару дней. А там...
Есть у меня идейка одна. Он ведь налог наверняка не платит с дохода своего «левого». И с бизнесом там нечисто было. Он же, когда пьяный был, болтал лишнее. Про какие-то схемы с накладными...
Я тогда мимо ушей пропустила. Брат же. Не буду стучать.
А сейчас...
Память у меня хорошая. Да и вредности хоть отбавляй!
Ну погоди, Сережа. Родственничек.
Посмотрим, кто кого.
Дверь подъездную пнула со злости. Ногу ушибла.
— Ай, блин!
Похромала к остановке. Ничего. Я живучая. Как кошка. Меня так просто на коврик не выставишь.
История только начинается, братец.