Вечером в среду Елена стояла у окна и смотрела, как внизу, во дворе, рыжий кот методично вылизывает лапу. Он делал это сосредоточенно, будто это было самым важным делом в мире. Елена вдруг поймала себя на мысли, что завидует коту — у него была своя территория, свой ритм, своё право решать, когда умываться, а когда идти по делам. У неё такого права не было уже двадцать лет.
За спиной щёлкнул замок входной двери.
Шарканье домашних тапок покатилось по коридору, как приговор. Пальцы сами сжались на оконной раме — тело запомнило этот звук раньше, чем мозг успел его осознать.
Олег вошёл на кухню, не глядя на жену. Барсетка полетела на стул, галстук ослаб, тело грузно опустилось на законное место во главе стола. Всё как всегда. Двадцать лет одного и того же спектакля.
— Ужинать будем? — Голос ровный, почти безразличный, но в этой ровности сквозило пренебрежение, от которого у Елены сводило скулы. — Или мне опять ждать до второго пришествия?
Она молча поставила перед ним тарелку. Густые щи — именно такие, как он любит. Сметана с краю, не размешанная, сверху свежая зелень. Инструкция, выработанная за два десятилетия брака и заученная до автоматизма.
— Хлеб забыл.
Буркнул — не попросил, не сказал «пожалуйста». Буркнул, уже орудуя ложкой, будто она действительно забыла, а не он сам способен был дотянуться до хлебницы.
Елена положила нарезку на стол и опустилась на стул напротив. Есть не хотелось. В горле стоял ком величиной с кулак — не проглотить, не выплюнуть. Сегодня она снова была у врача. Давление скакало, как ненормальное, сердце выкидывало фокусы, и терапевт, пожилая женщина с усталыми глазами, сказала прямым текстом: «Голубушка, вам нужен покой. Меньше нервов. Больше заботы о себе».
О себе. Какое странное словосочетание.
— Олег, — Елена потёрла край скатерти между пальцами, — нам надо поговорить.
Муж не прервал жевания. Только бровь скептически поползла вверх — этот жест она тоже знала наизусть.
— Опять? — Он вздохнул, театрально, с надрывом. — Лен, честное слово, давай не сейчас. Я на работе устал как собака, а тут ты со своими разговорами. Что на этот раз? Лампочка в ванной перегорела? Так я заменю в выходные.
— Дело не в лампочке.
Елена набрала в грудь воздуха — воздуха, который вдруг стал казаться слишком густым, вязким, непригодным для дыхания.
— Дело в нас. Я больше так не могу. Я чувствую себя прислугой в собственном доме. Ты не замечаешь меня, не слышишь. Я просила тебя неделю назад помочь с маминой дачей — ты уехал на рыбалку. Я просила сходить со мной в больницу, просто поддержать — ты сказал, что это бабские глупости.
Олег отложил ложку. Шумно выдохнул. Откинулся на спинку стула, и лицо его приняло выражение крайней степени скуки, обильно сдобренной раздражением.
— Ты опять начинаешь эту песню? — В его голосе не было злости. Было хуже — безразличие. — Тебе чего не хватает? Деньги я приношу? Приношу. Не пью, не бью, по бабам не шляюсь. Вон, у Светки муж вообще не работает, на шее сидит, и ничего, живут. А тебе всё мало.
— Мне не мало, — голос Елены дрогнул и предательски полез вверх. — Мне не хватает человеческого тепла! Мы живём как соседи по коммуналке. Ты приходишь, ешь, включаешь телевизор, ложишься спать. Я существую где-то на периферии твоего зрения. Как мебель. Я полгода пыталась до тебя достучаться, а ты только отмахиваешься!
Стул грохнул — Олег встал резко, с той нарочитой театральностью, которой добивался эффекта. Подошёл к окну, развернулся к жене спиной. Поза оскорблённого достоинства.
— Знаешь что, дорогая, — он процедил слова медленно, смакуя каждое, — ты просто с жиру бесишься. У всех нормальные семьи, а у тебя вечно драмы на пустом месте. Я мужик. Я зарабатываю. Я имею право на отдых. А твоя задача — обеспечивать тыл, а не выносить мозг по любому поводу.
— Тыл... — Елена усмехнулась, и в этом звуке не осталось ничего весёлого. — Тыл тоже нуждается в ремонте и поддержке, Олег. Иначе он рухнет. Я устала тянуть всё на себе. Быт, твоих родственников, кредиты, твоё настроение. Я просто устала.
Муж развернулся. Медленно. Посмотрел на неё сверху вниз — как смотрят на капризного ребёнка, который требует дорогую игрушку в магазине. В его глазах не было ни капли сочувствия. Только холодное, колючее презрение.
— Не устраивает — разводись.
Бросил, как кость собаке.
— Дверь там. Никто тебя не держит. Только кому ты нужна в свои сорок пять? Подумай хорошенько, прежде чем рот открывать.
Он вышел из кухни — даже не хлопнул дверью. Просто вышел, уверенный в своей полной и безоговорочной победе. Он знал, что Елена никуда не денется. Куда ей идти? Квартира общая, но ипотеку платил в основном он. Зарплата скромная — продавец в книжном много не получает. Характер мягкий, неконфликтный. Поплачет ночью в подушку, к утру успокоится, и всё покатится по накатанным рельсам. Он был уверен в этом так же, как в том, что завтра взойдёт солнце.
Елена осталась сидеть за столом.
Настенные часы отбивали секунды — громко, навязчиво, будто колотили прямо у неё в висках. Раньше после таких слов она бы разрыдалась. Побежала бы за ним. Извинялась бы, искала компромиссы, унижалась, лишь бы сохранить эту иллюзию семьи. Но сегодня...
Сегодня что-то было не так.
Она посмотрела на свои руки — они лежали на столе спокойно, без дрожи. Странно. Обычно после таких разговоров руки тряслись, пальцы не слушались, в груди всё сжималось в тугой узел. А сейчас — ничего. Пустота. Тишина.
Елена вспомнила фотографию. Та самая, из первой совместной поездки на море. Она стоит на пляже, запрокинув голову, смеётся — искренне, громко, от души. Когда это было? Десять лет назад? Двенадцать? Она даже не помнила точно. Не помнила и того, когда в последний раз смеялась вот так — без оглядки на его настроение, без страха сказать что-то не то.
Внутри, там, где обычно болело и ныло от обиды, вдруг стало пусто. Словно выгорело поле после пожара — осталась только чёрная зола и удивительное, почти пугающее спокойствие.
Она встала. Медленно, будто проверяя, слушаются ли её ноги. Убрала со стола — тарелки, чашки, ложки. Вымыла посуду, вытерла столешницу, повесила полотенце сушиться. Каждое движение чёткое, выверенное, автоматическое.
Прошла в комнату.
Олег уже лежал в постели, отвернувшись к стене. Мерное сопение свидетельствовало о том, что совесть его чиста, а сон крепок. Конечно. У него-то не было причин для бессонницы.
Елена подошла к шкафу. Старый чемодан на антресолях — тот самый, что они брали в последний отпуск три года назад. Он покрылся слоем пыли, как всё, чем давно не пользуются. Она достала его, стараясь не шуметь, и начала укладывать вещи.
Бельё. Несколько блузок. Удобные брюки. Документы — паспорт, медицинский полис, свидетельство о браке. Фотографии брать не стала. Зачем тащить с собой прошлое, если оно весит тяжелее камня?
Закрыла чемодан. Остановилась. Открыла снова.
Зарядка от телефона. Надо взять зарядку. Она полезла обратно к комоду, нашарила провод, сунула в чемодан. Закрыла. Через минуту открыла опять — увидела на полке старый шарф. Тот самый, что подарила ей мама на последний день рождения, за три месяца до смерти. Мягкий, тёплый, пахнущий маминым кремом для рук.
Пальцы дрожали, когда она складывала его.
Это было труднее, чем она думала. Гораздо труднее.
В ту ночь Елена не легла.
Сидела в кресле, кутаясь в мамин шарф, и смотрела, как за окном темнота медленно отступает перед рассветом. Небо окрашивалось в серые тона — сначала почти чёрное, потом тёмно-синее, потом стальное, с проблесками розового у горизонта. Красиво. Странно, что она раньше не замечала этого.
Страха не было. Было ощущение, будто она наблюдает за чужой жизнью со стороны — как зритель в кинотеатре, который уже знает, чем закончится фильм.
Несколько раз рука тянулась к телефону. Позвонить Татьяне. Услышать, что она всё правильно делает. Или, наоборот, услышать, что это безумие, что надо остановиться, пока не поздно. Но Елена сжимала пальцы в кулак и убирала руку обратно на колени. Это был её выбор. Только её. И никто не должен был подталкивать её ни в одну, ни в другую сторону.
Когда за окном стало совсем светло, она встала.
Будильник Олега должен был прозвенеть через полчаса. Значит, у неё есть время.
Она надела плащ. Посмотрела на ключи, лежащие на тумбочке в прихожей. Два одинаковых комплекта — от подъезда, от квартиры, от почтового ящика. Она взяла свой и положила его рядом с барсеткой мужа. Аккуратно, чтобы он сразу увидел.
Записку писать не стала.
К чему слова, если всё главное уже было сказано вчера? Фраза «Не устраивает — разводись» стала лучшей эпитафией их браку. Чётче и яснее формулировку придумать было невозможно.
Елена взяла чемодан и вышла на лестничную клетку.
Прикрыла за собой дверь — не хлопнула, не грохнула. Просто тихо прикрыла, и замок щёлкнул с каким-то окончательным звуком.
Утренний воздух пах мокрым асфальтом и, почему-то, свободой.
Она сделала шаг. Второй. Ноги предательски дрожали, и на площадке второго этажа Елена остановилась, прислонившись к холодной бетонной стене. Сердце колотилось где-то в горле. Можно вернуться. Ещё не поздно. Подняться обратно, тихо открыть дверь своим ключом, сунуть чемодан в шкаф и лечь рядом с Олегом, сделав вид, что ничего не было. Утром он проснётся, уйдёт на работу, даже не заметив, что что-то изменилось.
Но ноги сами понесли её дальше — вниз, к выходу, к свободе, к неизвестности.
Первые два дня прошли как в тумане.
Елена остановилась у Татьяны — старой подруги, которая жила одна в двухкомнатной квартире на Петроградской и давно звала в гости. Таня открыла дверь, окинула взглядом чемодан и заплаканное лицо, и не задала ни одного вопроса. Просто отвела в комнату, выделила диван, налила чаю с мятой и сказала коротко:
— Живи сколько надо, Ленка. Вместе веселее.
Телефон Елена отключила сразу.
Ей нужно было время — собрать себя заново, по кусочкам, как разбитую вазу. Она боялась услышать голос Олега. Боялась, что он начнёт кричать, угрожать, или, того хуже, смеяться над её «демаршем», называть истеричкой, дурой, несостоявшейся женщиной.
На третий день она включила телефон.
Сообщения посыпались лавиной — одно за другим, с противным звуком уведомлений.
Сначала гневные: «Ты где?», «Совсем с ума сошла?», «Жрать нечего, рубашки не глажены, вернись немедленно!»
Потом недоумевающие: «Лен, ты чего трубку не берёшь?», «Это уже не смешно».
Потом почти паникующие: «Лена, ну ответь хоть что-нибудь. Мать названивает, я не знаю, что ей говорить».
Елена читала их с отстранённым любопытством, будто это были сообщения не ей, а какой-то посторонней женщине. Ни одного вопроса о том, как она себя чувствует. Ни слова о том, что он беспокоится. Только ущемлённое самолюбие и бытовой дискомфорт.
Она усмехнулась и заблокировала экран.
Это окончательно убедило её в правильности решения.
На четвёртый день она подала заявление на развод.
Руки дрожали, когда она ставила подпись в графе «истец». Женщина за стойкой — полная, усталая, с равнодушным лицом — даже не подняла глаз.
— Через месяц назначат судебное заседание. Если имущество делить будете — отдельное заявление. Квитанцию оплатите в любом банке.
Вот и всё. Двадцать лет брака уместились в стандартную форму на трёх листах.
Елена вышла из здания суда и вдохнула полной грудью. Небо было серым, моросил мелкий дождь, прохожие спешили по своим делам, не обращая на неё внимания. Обычный осенний день. Но для неё — день, который она запомнит навсегда.
Студию она сняла на окраине — маленькую, двадцать два квадратных метра, с крохотной кухней и совмещённым санузлом. Хозяйка, пожилая молчаливая женщина, потребовала оплату за два месяца вперёд и залог. Елена отдала почти все свои накопления — деньги, которые последние два года откладывала из зарплаты, по тысяче-полторы в месяц. Тайком. На чёрный день.
Чёрный день наступил.
Квартирка была пустой — голые стены, старый диван, стол, два стула. Пахло чужим, нежилым. Но в ней было тихо. Никто не бубнил под ухо, не требовал отчёта, не смотрел с презрением.
Первый вечер она просто сидела на подоконнике, обняв колени, и смотрела на огни города. Внизу шумела дорога, где-то лаяла собака, из соседней квартиры доносилась музыка. Чужая жизнь, чужой район, чужие звуки. Но — её. Только её.
Она начала ходить в парк по вечерам.
Кормила уток в пруду чёрствым хлебом, купленным в соседней булочной со скидкой. Садилась на лавочку и просто дышала — полной грудью, без оглядки, без страха. Оказывается, мир вокруг был цветным, а не серым. Оказывается, можно купить себе мороженое просто так, без повода, и съесть его, жмурясь от удовольствия.
Оказывается, можно вечером читать книгу, не вскакивая каждые пять минут на звук ключа в замке.
Правда, в первый же вечер одиночества она чуть не написала ему.
Пальцы сами набрали сообщение: «Олег, может, поговорим?»
Она смотрела на эти слова долго — минуту, две, пять. Потом стёрла. Через час набрала снова. Опять стёрла. К концу недели руки уже не тянулись к телефону.
Прошла неделя.
Семь дней, которые перевернули всё.
В тот вторник — холодный, ветреный, с низким свинцовым небом — она вышла с работы и увидела его.
Олег стоял у входа в книжный, переминаясь с ноги на ногу, как школьник, вызванный к директору. В руках он сжимал букет роз — неестественно красных, завёрнутых в шуршащую целлофановую упаковку. Выглядел он непривычно: рубашка помята, под глазами залегли тени, лицо осунулось. В привычно уверенной позе сквозила жалкая, почти комичная растерянность.
Сердце Елены дёрнулось — старая привычка. Пожалеть. Оправдать. Понять.
Она сжала зубы и заставила себя дышать ровно.
Увидев её, Олег дёрнулся навстречу, но замер, наткнувшись на спокойный взгляд жены.
— Лена. — Голос хриплый, непривычный. — Ну наконец-то. Я уже всех твоих подруг обзвонил. Татьянку еле расколол, где ты работаешь. Я же даже адреса толком не помнил...
— Здравствуй, Олег.
Она остановилась в паре шагов от него.
— Зачем пришёл?
Он попытался улыбнуться — той самой улыбкой, что когда-то, двадцать лет назад, заставляла её сердце биться чаще. Но сейчас эта улыбка казалась кривой маской, натянутой поверх усталости и раздражения.
— Ну как зачем? — Он протянул букет, будто это был козырь, решающий всё. — Домой тебя забрать. Хватит уже. Погуляла — и будет. Я понимаю, нервы, климакс, может, или что там у вас бывает... Но шутка затянулась. Дома бардак, есть нечего, я уже три дня пельменями питаюсь. Мать звонила, спрашивала, где ты. Я наврал, что ты в санатории. Поехали, Лен. Машину вон там припарковал.
Он сделал шаг ближе, уверенный в том, что она сейчас растает. Возьмёт цветы. Сядет в машину. Поедет варить щи и стирать носки, радуясь, что барин сменил гнев на милость.
Елена не шелохнулась.
Руки держала в карманах плаща, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Я не вернусь, Олег.
Голос прозвучал ровно — хотя внутри всё дрожало, билось, рвалось на части.
Он моргнул. Не поверил.
— В смысле не вернёшься? — Лицо начало наливаться краской. — Ты чего городишь? Куда ты денешься? У тебя там что, принц на белом коне появился? Или в коммуналке жить понравилось?
Он говорил громко, привлекая внимание прохожих. Несколько человек обернулись, замедлили шаг.
— Не дури, — продолжал Олег, понижая голос, но не теряя напора. — Я простил тебе эту выходку. Ладно, забыли. Но хорошего понемножку. Домой собирайся.
— Ты простил?
Елена рассмеялась — коротко, сухо, без веселья.
— Олег, ты так ничего и не понял. Это не выходка. Это конец. Я подала на развод на прошлой неделе. Заявление в суде.
Лицо мужа начало меняться — от недоумения к злости, от злости к ярости. Желваки заходили ходуном. Букет затрясся в руках.
— Какой развод?! — Он повысил голос, и несколько прохожих остановились, откровенно глядя на сцену. — Ты о чём вообще думаешь, баба дурная?! Кто тебя кормить будет? Кому ты нужна? Да ты через месяц на коленях приползёшь, умолять будешь пустить обратно!
— Не приползу.
Елена покачала головой, глядя на него уже не с обидой. С жалостью. С тихой, почти печальной жалостью.
— Я поняла одну важную вещь, Олег. Лучше быть одной и есть пустую кашу, чем давиться деликатесами рядом с человеком, который тебя ни во что не ставит. Ты сказал: «Не устраивает — разводись». Я послушалась твоего совета. Спасибо за него. Это был самый честный совет за все наши годы.
Олег стоял, открывая и закрывая рот, как рыба на берегу. Он привык, что его слово — закон. Привык, что Елена — это удобная функция, приложение к его жизни, часть интерьера. И вдруг эта функция обрела голос, волю, характер. Его картина мира рушилась на глазах — медленно, с треском, оставляя после себя только пустоту и недоумение.
— Лен, ну погоди, — тон резко сменился. Стал заискивающим, почти плаксивым. — Ну чего ты сразу рубишь? Давай поговорим нормально. Хочешь, на море поедем? Я путёвки возьму. В Турцию, как ты хотела. Шубу купим новую. Ну я же... я же люблю тебя, дурочка...
Он протянул руку, пытаясь схватить её за рукав.
Елена отступила.
— Не надо, Олег. Поздно. Раньше надо было думать. Когда я плакала на кухне, а ты телевизор погромче делал. Когда я болела, а ты с друзьями в баню ехал. Когда я просила поддержки, а ты отмахивался, будто от назойливой мухи. Сейчас мне твоя Турция и шуба даром не нужны. Я хочу только одного — чтобы меня оставили в покое.
— Да как ты смеешь?!
Взорвался — пряник не сработал, осталась только плеть.
— Я на тебя лучшие годы потратил! Я из тебя человека сделал! Ты пожалеешь! Ты кровавыми слезами умоешься, дура!
Елена посмотрела на часы. Спокойно, без спешки.
— Мне пора. Автобус скоро. Прощай, Олег. Ключи я оставила на тумбочке. Имущество будем делить через суд. Я на лишнее не претендую, но и своего не отдам.
Она обошла его стороной и направилась к остановке — уверенным шагом, не оборачиваясь.
Он кричал ей вслед что-то — она не слушала. Размахивал букетом — она не видела. Потом швырнул розы на мокрый асфальт, и целлофан громко затрещал под каблуками прохожих. Кто-то оборачивался, кто-то качал головой, кто-то усмехался. Но Елене было всё равно.
Автобус был полупустым — несколько старушек с сумками, подросток в наушниках, мужчина с портфелем. За окном плыл город — серый, осенний, равнодушный. Елена прижалась лбом к холодному стеклу и почувствовала, как внутри разливается тепло.
Впервые за много лет она ехала не «домой к мужу».
Она ехала домой. К себе.
Вечером Елена приготовила себе салат — простой, из огурца, помидора и зелени. Налила чай. Села у окна, закутавшись в мамин шарф.
Денег оставалось совсем немного — до зарплаты ещё две недели, а впереди коммунальные платежи, продукты, проезд. Придётся считать каждую копейку. Может быть, искать подработку. Но даже эта мысль не пугала. Совсем.
Телефон зазвонил — на экране высветилось имя Олега.
Она смотрела на вызов несколько секунд. Потом, не дрогнув, занесла номер в чёрный список.
Всё. Конец.
Впереди была неизвестность. Сложности с жильём, суды, дележка имущества, одинокие вечера, страх перед будущим. Но это была её жизнь. Её собственная, настоящая жизнь, в которой больше не было места унижениям и равнодушию.
И это ощущение стоило любой цены.
Елена достала с полки книгу — ту самую, которую давно хотела прочитать, но всё не хватало времени. Открыла на первой странице и погрузилась в чтение.
За окном шумел большой город, где тысячи людей искали своё счастье.
Елена улыбнулась.
Кажется, своё она уже начала находить — в тишине, в самоуважении, в праве самой решать, какой будет её завтрашний день.