Тишина. Какая же, оказывается, она может быть плотная, густая и вкусная. Я сидел на своей кухне, смотрел, как за окном в свете фонаря медленно кружится снег, и слушал гудение холодильника. Раньше этот монотонный звук меня раздражал, я даже планировал вызвать мастера, чтобы проверить компрессор. Сейчас же это была лучшая музыка на свете. Симфония одиночества и абсолютного покоя. Передо мной дымилась чашка свежего черного кофе, который никто не собирался опрокинуть, в который никто не макал надкусанное печенье и не бросал туда мелкие детали от конструктора.
Я сделал глоток, ощущая горечь и тепло, и прикрыл глаза. Всего два месяца. Шестьдесят дней. По меркам человеческой жизни — песчинка, мгновение, которое обычно стирается из памяти через год. Но по насыщенности событиями и количеству безвозвратно сожженных нервных клеток этот срок можно было смело приравнивать к году, а то и двум отбывания наказания в исправительной колонии со строгим режимом.
История начиналась красиво, как в тех добрых советских фильмах, которые мы привыкли смотреть под Новый год. С Мариной мы познакомились в банке. Она работала старшим операционистом, я пришел переоформлять вклад. Взгляд, вежливая улыбка, дежурная шутка про бесконечные очереди, обмен телефонами на чеке. Она показалась мне женщиной из другой, более правильной эпохи: мягкая, с тихим голосом, всегда безупречно одетая — белая блузка, ни одной лишней складки, легкий, едва уловимый аромат ванили. Мы начали встречаться. Прогулки по набережной, старое кино, долгие разговоры в машине, когда не хочется расставаться до рассвета.
О том, что у нее двое детей, Марина сказала сразу, на втором свидании, честно глядя мне в глаза.
— Андрюш, ты должен знать, у меня «прицеп», как говорят злые языки. Артему восемь, Лизе пять. Это не проблема для тебя?
Тогда я, окрыленный влюбленностью и мужским благородством, лишь уверенно махнул рукой. Какая это может быть проблема? Мне тридцать семь, за плечами один неудачный брак без детей, стабильная работа ведущим инженером, своя квартира. Я давно мечтал о настоящей семье, о большом обеденном столе, за которым мы будем собираться по вечерам. Мне казалось, я готов стать отцом для её детей 8 и 5 лет, воспитывать их, водить в спортивные секции, проверять уроки по математике. Я рисовал в голове идиллические картинки: вот мы идем в парк, вот я учу Артема держать молоток, а Лиза заплетает мне смешные косички, пока я читаю книгу.
Марина лишь грустно, с какой-то затаенной надеждой улыбалась и говорила, что я — настоящий мужчина, каких сейчас уже не делают. Она жаловалась на бывшего мужа, который совсем не участвует в жизни детей, на хроническую усталость, на то, как тяжело хрупкой женщине одной тянуть быт. Мне хотелось её спасти. Забрать под свое надежное крыло, укутать заботой, решить все её проблемы. Через три месяца конфетно-букетного периода я сам предложил съехаться. Точнее, переехать мне к ней, так как у нее была просторная «трешка», доставшаяся от бабушки, пусть и требующая ремонта, а детей срывать из привычной школы и сада не хотелось.
День переезда я помню поминутно, словно это было вчера. Я загрузил сумки с одеждой и рабочий ноутбук в багажник, купил в кондитерской огромный заказной торт, два дорогих набора конструктора и куклу, которая умела плакать и смеяться. Я ехал к ним с чувством торжества, предвкушая начало новой, счастливой главы.
Дверь открылась, и меня едва не сбила с ног плотная волна тяжелого, спертого воздуха. Пахло не ванилью, как от Марины на свиданиях. Пахло смесью жареного лука, пыли, старых вещей и чего-то кислого, напоминающего прокисшее молоко. Где-то в глубине квартиры надрывно работал телевизор, транслируя мультики на предельной громкости, что-то грохотало, словно двигали шкаф, и пронзительно кричал ребенок.
— Заходи, милый, прости за беспорядок, мы тебя ждали, но тут такое началось! — Марина встретила меня в домашнем халате, с растрепанными волосами и пятном чего-то красного, похожего на кетчуп, на плече.
Я перешагнул порог, сразу же споткнувшись о раскиданную в прихожей обувь. Её было невероятно много, и она лежала вперемешку, создавая полосу препятствий: зимние сапоги, летние сандалии, чьи-то грязные кроссовки. Казалось, здесь живет не трое человек, а целый взвод солдат, вернувшийся с учений.
— Дядя Андрей пришел! — из комнаты вылетел мальчуган, Артем. Он не поздоровался, а просто с разбегу врезался в мои ноги, чуть не уронив меня вместе с тортом. Следом выбежала Лиза, вся перемазанная шоколадной пастой, и с радостным визгом повисла на пакете с подарками, пачкая его липкими руками.
— А ну, тише! Дайте дяде Андрею хотя бы раздеться! — Марина попыталась повысить голос, но в её интонации не было и тени авторитета. Дети проигнорировали её полностью, словно её не существовало.
Пакет был буквально вырван из моих рук, коробки разорваны прямо на полу в коридоре, среди грязной обуви.
— Фу, опять этот конструктор, я хотел робота-трансформера! — разочарованно протянул Артем, отшвыривая коробку стоимостью в пять тысяч рублей в угол, где уже валялась гора какого-то пластикового лома.
— А у куклы платье не розовое, а голубое! — подхватила эстафету Лиза и тут же потеряла интерес к подарку, убежав обратно к телевизору.
Я стоял в коридоре, держа в руках торт, и чувствовал, как первая трещина поползла по стеклам моих розовых очков. Но я списал это на детскую непосредственность и стресс от появления нового человека. Они же дети, они не умеют скрывать эмоции. Ничего, подумал я, воспитаем, притремся, научимся уважению.
Вечер прошел как в тумане. Я пытался наладить контакт, спрашивал про школу, про друзей в садике. Артем отвечал односложно, не отрываясь от планшета, экран которого был заляпан жирными пальцами так, что изображения почти не было видно. Лиза просто бегала вокруг стола и периодически издавала ультразвуковой визг, требуя то сок, то конфету, то включить другой канал. Марина металась между кухней и детьми, подкладывая им куски повкуснее и вытирая бесконечно проливаемые напитки со стола.
— Они у меня гиперактивные, — виновато улыбнулась она, когда мы наконец остались на кухне одни, а детей с трудом загнали в спальню. — Врачи говорят, это возрастное. Им нужно выплескивать энергию. Ты же понимаешь?
Она подошла ко мне, положила руки на плечи и посмотрела тем самым взглядом, от которого я терял волю.
— Я так рада, что ты здесь. Ты моя опора. Без тебя я бы пропала.
И я растаял. Обнял её, вдыхая запах котлет, который теперь перебивал всё остальное, и подумал: «Мы справимся».
Но реальность оказалась кошмаром: истерики, грязь и полное отсутствие личной жизни начались уже на следующее утро. Я проснулся от того, что кто-то прыгал у меня на ногах. Открыв глаза, я увидел Лизу, которая использовала мои колени как батут. Было шесть утра. Суббота.
— Вставай! Мама спит, мы хотим есть! — безапелляционно заявила девочка.
— Лиза, нельзя так будить людей, иди поиграй тихонько, — прохрипел я, пытаясь укрыться одеялом с головой.
— Не хочу тихонько! Я хочу блинчики! Прямо сейчас!
Сон был безнадежно испорчен. Я встал, поплелся на кухню. На полу что-то противно хрустнуло под босой ногой. Осколки печенья. Они были везде: въелись в ворс ковра, лежали под столом, даже на диване в гостиной. Кухня встретила меня горой немытой посуды в раковине, которая уже начала издавать неприятный запах. Вчера Марина сказала, что устала и помоет всё утром. Видимо, её утро начиналось гораздо позже моего. Я начал готовить завтрак, стараясь не шуметь, но дети уже включили телевизор.
Когда вышла Марина, я уже накормил эту ораву. Она поцеловала меня в небритую щеку:
— Ой, ты уже встал? Какой ты молодец! А я так вымоталась за неделю, сил нет глаза открыть. Ты же не против, если я полежу еще часок, а ты присмотришь за ними?
Так началась моя новая жизнь. Дни сливались в один липкий, шумный ком. Я работал удаленно, и мне нужна была тишина хотя бы пару часов в день для важных видеоконференций с заказчиками. Но понятие «тишина» и «личные границы» в этом доме были под строжайшим запретом. Дверь в мою комнату, которую мы условно обозначили кабинетом, открывалась ударом ноги каждые пять минут.
— Дядя Андрей, включи игру!
— Дядя Андрей, Артем меня ударил!
— Андрюша, ты не мог бы сбегать в магазин?
Я пытался закрываться на защелку. Это вызывало истерику у Лизы, которая начинала колотить в дверь кулаками и выть так, будто её режут. Марина в такие моменты входила ко мне с укоризненным, почти страдальческим взглядом:
— Андрей, ну она же плачет. Тебе сложно открыть? Она просто хочет внимания. У девочки стресс, новый мужчина в доме, она ревнует. Будь мудрее.
Постепенно я начал замечать детали, которые раньше, во время редких визитов, ускользали от меня. Грязь была не временной проблемой из-за занятости. Это было состояние души этой квартиры. Липкие ручки дверей, к которым неприятно прикасаться. Крошки в постели, потому что детям разрешалось есть печенье и чипсы прямо в кроватях. Разрисованные фломастерами обои, которые никто не планировал отмывать или переклеивать. В ванной постоянно плавали какие-то резиновые игрушки, а мои дорогие шампуни и пена для бритья использовались детьми для создания «зелий» в раковине.
— Это же дети, они познают мир! — говорила Марина, когда я, сдерживая гнев, показывал ей пустой флакон туалетной воды, вылитый в унитаз. — Не будь занудой, купим новую. Ты же хорошо зарабатываешь.
И каждый раз, когда я был готов взорваться, Марина включала режим «ласковой кошки». Она подходила, обнимала, шептала на ухо, какой я сильный, как им повезло, и что Артемка уже начал называть меня папой (хотя я слышал от него только требовательное «дай» и «купи»). Я верил. Я хотел верить, что это просто период притирки. Что моя любовь и терпение перекуют этот хаос в порядок.
Мои робкие попытки установить хоть какие-то правила воспринимались как акт агрессии и тирании. Однажды вечером я увидел, как Артем прыгает в грязных уличных ботинках по дивану, на котором мы спали.
— Артем, прекрати немедленно! — я повысил голос и снял его с дивана за руку. — Обувь снимают в коридоре! И на мебели не прыгают!
Мальчик опешил, потом надул губы и заорал на всю квартиру:
— Мама! Он меня больно схватил!
Марина прибежала из ванной, как разъяренная львица.
— Ты что творишь? Зачем ты орешь на ребенка?
— Марина, он в грязных ботинках, в которых ходил по слякоти, скачет по нашему чистому белью!
— Можно же сказать спокойно! У него тонкая душевная организация, он растет без отца, ему и так тяжело! Ты должен стать ему другом, а не надзирателем в тюрьме! Постираем белье, не развалишься!
Я промолчал. Другом? Друг — это тот, кто позволяет вытирать об себя ноги в прямом и переносном смысле? В тот вечер я впервые задержался на «работе», просто сидя в машине у подъезда и глядя на темные окна. Подниматься в квартиру не хотелось физически. Меня мутило от мысли о том запахе и шуме.
Розовые очки разбились стеклами внутрь примерно через полтора месяца. Был вечер пятницы. Я купил билеты в театр, договорился с мамой Марины, что она посидит с внуками. Мне хотелось просто побыть с любимой женщиной вдвоем, без визгов, без мультиков, увидеть ту Марину, в которую я влюбился.
Когда я пришел домой, тещи не было. Дети носились по коридору с дикими воплями, играя в догонялки, сшибая углы.
— Мама не смогла, у неё давление поднялось, — бросила Марина, не отрываясь от телефона. — Сходим все вместе в пиццерию? Детям нужно развеяться.
— Марин, мы же договаривались. Я хотел побыть вдвоем. Я устал от шума.
— Ну что ты начинаешь? Куда я их дену? Выброшу на улицу? Это мои дети, Андрей. Если ты любишь меня, ты должен любить и их. И принимать мои обстоятельства.
Мы пошли в пиццерию. Это был ад. Артем специально опрокинул стакан с колой на соседний столик, заляпав светлое пальто какой-то женщине. Мне пришлось краснеть, извиняться и переводить ей деньги на химчистку, пока Марина шипела на меня, что я унижаюсь перед «истеричкой», которая сама виновата, что повесила одежду так близко. Лиза каталась по полу между столиками, потому что ей не купили третью порцию мороженого. Люди смотрели на нас с осуждением, с брезгливой жалостью. Я сидел пунцовый от стыда и думал: «Что я здесь делаю? Зачем мне это позорище?»
Но финальная точка была поставлена не в пиццерии. Вернувшись домой, я обнаружил, что дверь в мой кабинет распахнута настежь. Сердце екнуло. Я вошел и замер. Мой рабочий ноутбук — мощная машина, на которой хранились проекты за последние полгода, чертежи, архивы данных заказчиков — лежал на полу. Он был раскрыт. Экран был разбит в паутину, несколько клавиш вырваны «с мясом». Рядом валялся металлический молоток для отбивания мяса, который Артем стащил с кухни.
Я медленно, на ватных ногах осел на стул. Руки тряслись так, что я не мог сжать кулаки. В комнату заглянула Марина. Увидев ноутбук, она ойкнула и прикрыла рот рукой.
— Ой, батюшки... Артемка, ну как же так?
Она повернулась ко мне, и я увидел в её глазах не ужас от содеянного, не раскаяние, а... защиту. Она готовилась обороняться.
— Андрюш, он не нарочно. Он играл в ремонтника, хотел помочь папе починить. Ты сам виноват, не надо разбрасывать вещи где попало. И дверь надо было запирать лучше, раз у тебя там такие ценности.
— Я запирал, — мой голос звучал глухо, будто из подвала. — Защелку открыли ножом. Ты видишь царапины?
— Ну, он же мальчишка, ему интересно, как всё устроено! Не кричи только, я тебя прошу. Починим мы твой компьютер, подумаешь, проблема.
— Починим? — я поднял на неё глаза. — Марина, здесь уничтожена матрица, жесткий диск поврежден ударом. Там работа за полгода. Восстановление данных и покупка нового обойдутся мне в сто пятьдесят тысяч минимум, не считая штрафов за срыв сроков.
— Не переводи все на деньги! — её голос сорвался на крик. — Ты меркантильный сухарь! Тебе железка дороже чувств ребенка? Он сейчас испугается, если ты начнешь устраивать сцены! Это всего лишь вещь!
В эту секунду я понял: меня здесь нет. Есть кошелек, есть водитель, есть «мужчина в доме» для починки кранов. Но меня, Андрея, как личности с моими границами, интересами и правом на уважение — здесь не существует. Я — просто ресурс, который потребляют эти три человека. И самое страшное — Марина не видела в этом проблемы. Для неё это была норма. Она искренне считала, что дети — это божества, им позволено всё, а взрослый мужик обязан терпеть убытки, понимать и обеспечивать.
Я не стал кричать. Я просто встал, перешагнул через останки своей работы и пошел в ванную. Мне нужно было смыть с себя этот день. В ванной на полу валялось мокрое, грязное полотенце, которым кто-то вытирал пол. Моя зубная щетка плавала в стакане с мутной водой, где дети мыли кисточки от акварельных красок.
Я посмотрел на себя в зеркало. Уставшее лицо, мешки под глазами, серая кожа, потухший взгляд. Где тот подтянутый, веселый мужчина, который два месяца назад покупал торт? Оттуда на меня смотрел загнанный, постаревший зверь.
Очередная ночь прошла без сна. Марина спала, раскинувшись на кровати, а я лежал и слушал, как в соседней комнате во сне вскрикивает Лиза. Мысли крутились в голове тяжелыми жерновами. Я пытался найти оправдание. Может, я правда эгоист? Может, все так живут, а я просто не привык? Но внутренний голос, тот самый инстинкт самосохранения, который я глушил последние недели, теперь орал во всю мощь: «Беги! Пока не поздно!»
Утро субботы началось по классическому сценарию. Крики, требование мультика, грохот кастрюль. Я вышел на кухню. Марина жарила оладьи, чад стоял коромыслом.
— Доброе утро, папочка! — ехидно сказал Артем, пробегая мимо и специально толкнув меня локтем в бок.
Марина рассмеялась, переворачивая оладушек:
— Смотри, как он к тебе привык, уже папой называет! Это же счастье!
Меня передернуло. Это слово прозвучало не как награда, а как издевательство. Я сел за стол. Передо мной поставили тарелку. Дно тарелки было липким, к пальцам пристал какой-то старый джем.
— Марин, — начал я, стараясь говорить спокойно и твердо. — Нам надо поговорить. Серьезно. О воспитании детей, о порядке, о моих границах и компенсации за ноутбук.
Она резко повернулась, лопатка застыла в воздухе. Лицо её мгновенно окаменело, превратившись в маску недовольства.
— Опять? Андрей, ты достал своим занудством. Тебе не нравится, как я воспитываю детей? Родил бы своих и воспитывал! А моих не трогай. Они личности! Не нравится бардак — возьми тряпку и помой, у тебя руки не отсохнут. Я не нанималась к тебе в домработницы, я тоже работаю! И вообще, если ты не готов принимать нас такими, какие мы есть, без условий, то зачем это всё? Ты просто не умеешь любить!
Это была та самая фраза. Ключ, который открыл замок моей клетки. «Зачем это всё?». Действительно. Зачем? Ради чего я терплю унижение, порчу имущества, отсутствие сна и нормальной близости, постоянный стресс? Ради "семьи"? Но это не семья. Это паразитирование. Они питаются моей энергией, моими деньгами, моим временем, ничего не давая взамен, кроме грязи и претензий.
Я молча встал, не дотронувшись до еды.
— Ты куда? — крикнула она мне в спину раздраженно. — Сядь, поешь!
— В магазин, — соврал я абсолютно спокойным голосом. — Хлеб кончился.
Я вышел из кухни, зашел в спальню. Достал из шкафа свою дорожную сумку. Руки действовали быстро, четко и холодно, словно я был хирургом на операции. Одежда, документы, зарядки, остатки техники. Я не брал всё, только самое необходимое. Остальное — рубашки, книги, мелочи — пусть остаются. Это плата за урок. Мне было все равно. Главное — вырваться из этого душного, липкого плена.
Пока я собирался, в комнату заглянула Лиза.
— Ты куда? А нам шоколадку купишь?
— Куплю, — кивнул я, застегивая молнию. — Обязательно. Большую.
Я вышел в прихожую. Марина гремела посудой на кухне, уверенная, что её ультиматум и обвинения в «неумении любить» сработали, и я пошел «переваривать» и смиряться, как делал это раньше. Я надел куртку, начал обуваться. В правом ботинке нога почувствовала что-то мягкое и склизкое. Я вытащил ногу, засунул руку внутрь. Пластилин. Смешанный с какой-то жвачкой. Артем спрятал сюрприз.
Я глубоко выдохнул. Даже злости не было. Было только чувство брезгливости и облегчения, что это — в последний раз. Я вытряхнул комок, надел ботинок снова. Я тихо открыл входную дверь.
— Хлеба купи черного! — донеслось повелительное с кухни. — И молока не забудь!
Я не ответил. Я вышел на лестничную площадку и аккуратно, без хлопка, прикрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета. Я быстро сбежал по лестнице, не дожидаясь лифта. Мне казалось, что сейчас дверь распахнется, и липкие щупальца этого хаоса потянут меня обратно, заставят мыть посуду, слушать крики, извиняться за то, что я существую.
Сев в машину, я первым делом заблокировал двери. Только когда мотор завелся, и я выехал со двора на проспект, меня отпустило. Я ехал по городу, вдыхая запах своего салона — кожи и "елочки", — и это был запах свободы. Телефон начал звонить через двадцать минут. «Любимая» высветилось на экране. Я сбросил. Потом еще раз. Потом посыпались сообщения.
«Ты где? Хлеб забыл?»
«Андрей, ты долго? Дети ждут сладкое!»
«Ты что, обиделся? Ведешь себя как маленький, вернись немедленно!»
Я остановился на обочине, зашел в настройки и заблокировал номер. Затем заблокировал номера детей, её мамы, которая тоже любила учить меня жизни. Всех. Я обрубил концы одним махом. Никаких объяснений, никаких прощальных писем. Что я мог написать? «Извини, твои дети совершенно невоспитанные, а ты потакаешь этому»? Это вызвало бы только новый поток грязи, проклятий и манипуляций. Я не хотел ничего доказывать. Я просто хотел спастись.
Я собрал вещи и сбежал через 2 месяца отношений: такое счастье мне даром не надо! Вернувшись в свою пустую, тихую, чистую квартиру, я первым делом заказал клининг, хотя у меня было чисто. Мне хотелось смыть с себя даже воспоминание о той липкой грязи, о крошках в постели, о запахе жареного лука. Потом я сел на кухне, налил кофе и просто слушал тишину.
Сейчас, спустя неделю, я понимаю, что это был лучший, хоть и дорогой урок в моей жизни. Я не перестал хотеть семью. Но теперь я точно знаю: любовь — это не только химия и прогулки под луной. Это совпадение бытовых привычек, взглядов на воспитание и уважение личного пространства. И если женщина говорит: «Это же дети, им можно всё, а ты терпи», я буду бежать от неё быстрее, чем олимпийский спринтер. Потому что готовность стать отцом и готовность стать бесправной жертвой — это две абсолютно разные вещи. А свой ноутбук я восстановил. Дорого, очень дорого, но моя свобода и самоуважение стоят гораздо больше.