Я всегда парковалась в одном и том же месте — под окнами Марии Петровны. Не из суеверия, а из расчёта. Старушка часами сидела на подоконнике, наблюдая за двором, как капитан на капитанском мостике. Ни одна царапина на моей машине не осталась бы без свидетеля. Правда, тогда я ещё не знала, насколько это окажется важным.
В то утро я проснулась не от будильника, а от её звонка.
— Галя, ты на работу едешь? Спустись, пожалуйста, пораньше. Тут такое творится у твоей машины.
Голос звучал встревоженно, и внутри что-то оборвалось ещё до того, как я успела спросить что именно. Накинула халат поверх пижамы, сунула ноги в первые попавшиеся тапочки и выбежала на улицу.
Лобовое стекло было изрешечено паутиной трещин. На капоте красовалась огромная вмятина. Рядом на асфальте валялся кирпич — обычный красный кирпич, какими обложен наш дом.
Горло сдавило. Эту машину я покупала четыре года назад, после развода. Копила на неё три года до этого, отказывая себе буквально во всём — кофе на вынос, новые сапоги, отпуск на море. Она была доказательством того, что я справлюсь сама. Что мне никто не нужен. Что я смогу.
Каждая царапина отзывалась болью. А сейчас передо мной была не царапина.
Мария Петровна стояла рядом, сокрушённо качая головой.
— Я всё видела из окна. Сынок Ларисы с Вадимом, из семьдесят второй квартиры. Кирпичом швырял. Специально целился. Сначала в капот попал — бах! Потом поднял второй кирпич, прицелился и в стекло. Я окно распахнула, хотела крикнуть, а он как ни в чём не бывало убежал. Даже не обернулся.
Руки затряслись, когда я доставала телефон. Обошла машину кругом, фотографируя повреждения со всех сторон. Слёзы подступали к горлу, но я сдерживалась. Плакать потом. Сейчас — думать.
Поднявшись на седьмой этаж, я позвонила в дверь семьдесят второй квартиры. Прислушалась — внутри работал телевизор, кто-то смеялся. Обычное субботнее утро. Только у меня оно было совсем не обычным.
Открыла Лариса, моя ровесница, с которой мы здоровались в лифте, но близко не общались. Лицо у неё было выкрашено в зелёную косметическую маску, волосы убраны под полотенце.
— Доброе утро, Лариса. Твой сын сегодня утром разбил стекло на моей машине и помял капот. Спустишься, посмотришь?
Она удивлённо подняла брови, отчего маска на лбу треснула.
— Мой Артёмка? Да он ещё спит, наверное. Тебе показалось.
— Не показалось. Свидетель есть. Мария Петровна всё видела.
— А, Мария Петровна, — протянула Лариса с усмешкой, и в этой усмешке было всё — пренебрежение, снисходительность, уверенность в собственной правоте. — Эта старушка божий одуванчик уже всех во дворе на преступления ловит. То кошки не так мяукают, то дети не так играют. У неё там, наверное, целое досье на каждого жильца.
— Лариса, я не за разговорами пришла. Ущерб серьёзный. Давай решим по-человечески, без полиции и разбирательств.
Она скрестила руки на груди, прислонившись к дверному косяку. Поза защиты. Поза человека, который готовится отбиваться.
— Слушай, даже если это он, а я не верю, он же ребёнок. Дети играют, бывает, что-то случайно ломают. Ты сама же знаешь — с детей взятки гладки, говорят же. Ты чего так переживаешь? Застрахована небось?
Щёки запылали. Я ждала извинений. Предложения возместить ущерб. Даже просто признания вины. Получила насмешку.
— По страховке я потеряю скидки за безаварийную езду. Мне придётся доплачивать в следующем году намного больше. Да и вообще, это твоя родительская ответственность.
Из глубины квартиры донёсся мужской голос:
— Ларка, кто там?
— Соседка! — крикнула она через плечо.
Появился её муж Вадим в домашних штанах и выцветшей майке. Толстый, небритый, он зевал, почёсывая живот. От него несло вчерашним перегаром — видимо, пятница удалась.
— Чего шумим с утра пораньше? — пробурчал он, подходя ближе.
Лариса повернулась к нему с таким выражением лица, словно я пришла занимать деньги или жаловаться на шум.
— Да вот, соседка утверждает, что наш сын её машину разбил. Хочет денег, видимо.
— Какую машину? — Вадим прищурился, разглядывая меня. — Ту четырёхлетнюю иномарку? Так ей уже всё равно на свалку пора. Кузов весь в сколах, краска облезла.
Пульс застучал в висках. Моя машина была в идеальном состоянии. Я мыла её каждую субботу, полировала дважды в год, меняла масло строго по регламенту.
— Моя машина в отличном состоянии. И дело не в возрасте, а в том, что ваш ребёнок умышленно нанёс ущерб чужому имуществу. Он целился. Дважды.
— Умышленно, — передразнил Вадим, скривив губы. — Слышь, женщина, мальчишка играл во дворе. Бывает. Вырасти сама детей, тогда поймёшь. А сейчас иди, не морочь нам голову с субботнего утра. У нас выходной.
Лариса уже начала закрывать дверь.
— Подождите, я ещё не закончила...
— А мы закончили, — отрезала она.
Дверь захлопнулась. Я стояла на лестничной площадке, уставившись на ободранную краску дверного полотна. В ушах стучало. Дыхание сбилось. Руки тряслись так сильно, что я прижала их к животу.
Спустилась к машине, села внутрь и просто сидела, глядя на разбитое стекло. Минут десять. Пятнадцать. Приходя в себя.
Потом достала телефон.
В страховой компании мне назначили выезд оценщика на понедельник. Потом я набрала номер участкового — тот самый номер, который год назад записала в телефон на всякий случай и думала, что никогда не пригодится. Объяснила ситуацию. Капитан Сергеев выслушал внимательно и пообещал приехать в течение недели, составить протокол.
На работу я так и не поехала. Отпросилась, сославшись на плохое самочувствие. Что было чистой правдой — меня трясло весь день.
Участковый приехал только в четверг вечером. Немолодой мужчина с усталым лицом и потёртой папкой под мышкой. Таких встречаешь в поликлиниках, в налоговой, в паспортном столе — людей, которые годами делают одну и ту же работу и давно перестали удивляться человеческой подлости.
Он выслушал меня, поговорил с Марией Петровной, которая подтвердила всё слово в слово, даже продемонстрировала, как именно мальчик целился. Потом мы поднялись к соседям.
Открыла Лариса, уже без маски, накрашенная, в домашнем костюме. Увидев меня рядом с участковым, она поджала губы.
— Опять вы. И участкового привели. Серьёзно?
— Добрый вечер, — вежливо поздоровался капитан Сергеев. — Мне нужно поговорить с вами о случае повреждения автомобиля. Есть свидетельские показания, что ваш сын причастен к происшествию.
— Проходите, — Лариса отступила в сторону, но в голосе её звучало плохо скрываемое раздражение. — Только мы ничего не знаем.
Мы прошли в комнату. Вадим сидел на диване, уткнувшись в телефон — листал какие-то новости, не отрываясь. На том же телевизоре, что неделю назад работал фоном, теперь шёл футбольный матч без звука. Подросток лет двенадцати играл в приставку, сидя на полу.
— Артём, иди сюда, — позвала его Лариса.
Мальчик нехотя оторвался от игры, не выпуская из рук джойстик. Высокий для своего возраста, долговязый, с наглым выражением лица, которое бывает у детей, знающих, что им всё сходит с рук.
— Артём, ты в прошлую субботу утром бросал кирпич в машину? — спросил участковый, открывая папку.
— Не помню, — пожал плечами мальчишка, не глядя на нас.
— Как это не помнишь? Прошло всего пять дней.
— Я много чего делал за пять дней. Не запоминаю каждую мелочь.
Лариса встала рядом с сыном, положив руку ему на плечо — жест защиты, единого фронта.
— Видите, он не помнит. Может, вообще не он был. Детей во дворе много бегает, все похожие в куртках.
Капитан Сергеев тяжело вздохнул — вздох человека, который тысячу раз слышал подобные отговорки.
— У нас есть показания свидетеля. Мария Петровна Ковалёва из квартиры номер три точно опознала вашего сына. Она наблюдала происшествие из окна, которое выходит прямо на место парковки. Я рекомендую вам решить вопрос мирно, возместить ущерб добровольно. В противном случае будет возбуждено дело об административном правонарушении, и отвечать будете вы как законные представители несовершеннолетнего.
Вадим наконец оторвался от телефона, положил его на диван и впервые посмотрел на участкового.
— Да что вы к нам привязались вообще? Ребёнок играл во дворе, что-то случайно задел. С детей взятки гладки, разве нет? Или теперь за каждую царапину судить будут? Может, сразу в колонию малолетних отправлять?
— Речь не о царапине, — я услышала собственный голос, на удивление твёрдый. — Речь о намеренном повреждении чужого имущества. Лобовое стекло полностью разбито, капот помят настолько, что требует замены. Это десятки тысяч рублей ущерба.
— Вот страховая пусть и платит, — отмахнулась Лариса. — Для чего её вообще оформляют, как не для таких случаев?
Капитан Сергеев начал объяснять им про родительскую ответственность, про статью Гражданского кодекса, про то, что ущерб всё равно придётся возмещать. Я слушала вполуха и смотрела на их лица. Самодовольные, уверенные в собственной безнаказанности лица людей, которые привыкли, что им всё сходит с рук.
Мы ушли через двадцать минут, ни с чем.
В лифте участковый сказал:
— Пойдут в суд, будут доказывать, что не они. Бесполезно. Со свидетелем и протоколом дело чистое. Обращайтесь в страховую, они сами с них взыщут потом.
На следующий день приехал независимый оценщик — мужчина средних лет в строгом костюме, с планшетом и профессиональным фотоаппаратом. Он методично осматривал машину почти час, делая снимки со всех ракурсов, измеряя что-то рулеткой, заглядывая под капот. Составил подробный акт на нескольких листах.
Сумма ущерба получилась внушительной. Лобовое стекло с заменой и калибровкой датчиков. Капот — под замену, потому что вмятина оказалась слишком глубокой для рихтовки. Плюс покраска в заводской цвет, подбор оттенка, лакировка, полировка. Плюс его услуги.
Я подала заявление в страховую компанию, приложив все документы — протокол участкового, акт независимой оценки, фотографии, показания Марии Петровны.
Ждать пришлось неделю. Семь дней, в течение которых я ездила на работу на автобусе, потому что с разбитым стеклом передвигаться было опасно. Семь дней, в течение которых каждый раз, проходя мимо семьдесят второй квартиры, я ускоряла шаг.
Когда позвонила девушка из страховой компании, я сидела на работе в обеденный перерыв и жевала невкусную курицу из столовой.
— Галина Сергеевна? Это Анна из страховой компании. Хочу сообщить, что ваша выплата одобрена. Деньги поступят на счёт в течение трёх рабочих дней.
Я выдохнула. Не знала, что задерживала дыхание.
— Спасибо. Это... это хорошая новость.
— Но есть нюанс, о котором я обязана вас проинформировать, — продолжила Анна. — Поскольку виновное лицо установлено, наша компания будет требовать возмещения убытков с родителей ребёнка в регрессном порядке. То есть мы сначала выплачиваем вам страховое возмещение, а затем взыскиваем всю сумму с виновной стороны через суд. Это стандартная процедура.
— Я... понимаю.
— Мы направим им досудебную претензию. Если они откажутся платить добровольно, подадим исковое заявление. Просто чтобы вы знали, что будет происходить.
Я поблагодарила и положила трубку. Села, уставившись в тарелку с остывшей курицей. Внутри клубилось что-то странное — облегчение вперемешку с тревогой. С одной стороны, справедливость восторжествует. С другой — я прекрасно понимала, что соседские отношения теперь мертвы окончательно.
Хотя какие там отношения после того, как дверь захлопнули перед носом.
Встретила Ларису в подъезде дней через десять. Она поднималась по лестнице с тяжёлыми сумками — лифт снова сломался. Лицо у неё было мрачное, усталое, под глазами тёмные круги.
Увидев меня на площадке между этажами, она остановилась. Сумки выпали из рук с глухим стуком.
— Ты довольна? — процедила она сквозь стиснутые зубы. — Нам вчера какую-то бумагу из твоей страховой прислали. Требуют денег. Сто двадцать тысяч. Совсем обнаглели там.
— Лариса, я предлагала решить всё мирно в первый же день, — спокойно ответила я, хотя сердце колотилось. — Вы смеялись и говорили, что с детей взятки гладки. Помнишь?
— Это же ребёнок! — почти закричала она, и голос её отразился от бетонных стен, усиливаясь. — Ему двенадцать лет! Что с него взять? Он не понимал, что делает!
— С него ничего не берут. Берут с родителей, которые не воспитали его так, чтобы он не портил чужое имущество. И которые отказались отвечать за поступки своего ребёнка, когда им предложили решить всё мирно.
Она швырнула сумки на ступеньки, и оттуда выкатились яблоки, покатившись вниз.
— Мы в суд пойдём! Докажем, что это не он! Что эта ваша Мария Петровна врёт, старая карга!
— У меня есть свидетель. Есть протокол участкового. Есть заключение независимого оценщика. Идите, попробуйте доказать, — я обошла её, стараясь не наступить на яблоки, и поднялась на свой этаж.
Дыхание сбилось, руки дрожали, когда я открывала замок. Но я не жалела ни о чём. Устала терпеть хамство и безответственность. Устала от людей, которые уверены, что правила для всех, кроме них.
Ремонт машины занял почти три недели. Страховая перечислила деньги, я выбрала сертифицированный сервис, рекомендованный производителем. Мне вернули автомобиль как новенький — лобовое стекло сияло без единой пылинки, капот был выкрашен так идеально, что не отличить от заводского, даже лучше, чем было изначально.
Теперь я парковалась строго под камерой видеонаблюдения у соседнего подъезда. Чуть дальше идти до дома, но зато спокойнее.
Однажды вечером, возвращаясь с работы, я увидела у подъезда Вадима. Он разговаривал с мужчиной в строгом костюме и при галстуке. Размахивал руками, лицо его было красным, на шее вздулись вены.
— Мы не можем выплатить такую сумму сразу! — кричал он на весь двор. — У нас ипотека! Кредиты! Ребёнка содержать! Откуда у нас такие деньги?!
Мужчина в костюме что-то спокойно отвечал, показывая какие-то бумаги. Вадим отмахивался, но документы взял.
Я прошла мимо, глядя прямо перед собой. Ни слова. Ни взгляда в их сторону.
Дома долго не могла уснуть. Лежала в темноте, слушая, как соседи сверху двигают мебель, и думала. О том, что чувствую не торжество, а какую-то странную пустоту. Что победа получилась горькой. Что справедливость, оказывается, не приносит удовлетворения — только усталость.
На следующей неделе столкнулась с Ларисой в продуктовом магазине. Она стояла у кассы передо мной, расплачивалась картой. Карта не прошла. Терминал мигнул красным, противно пискнул.
Лариса попробовала ещё раз, держа карту дрожащими руками. Снова отказ.
Лицо её покраснело. Она полезла в сумку за кошельком, стала пересчитывать мятые купюры и звенящую мелочь, высыпая её на прилавок. Кассирша терпеливо ждала. Очередь за мной молчала, но я чувствовала, как люди переглядываются.
— Не хватает тридцати рублей, — тихо сказала Лариса.
— Уберите тогда хлеб, — равнодушно предложила кассирша.
Я стояла в полутора метрах и видела, как у Ларисы дрожат губы. Могла протянуть тридцать рублей. Тридцать рублей, которые для меня ничего не значили.
Не протянула.
Отвернулась к витрине с жвачками, сделав вид, что рассматриваю что-то очень интересное.
Лариса убрала хлеб, расплатилась, забрала пакет и быстро вышла из магазина, не поднимая глаз. Я смотрела ей вслед через стекло — сутулая фигура в дешёвой куртке, семенящая к остановке.
Ещё через неделю снова встретила её в подъезде. Она сидела на ступеньках первого этажа, уронив голову на колени. Плечи вздрагивали.
Услышав шаги, подняла лицо. Заплаканное, с красными глазами и размазанной тушью. Даже не попыталась вытереть слёзы, спрятаться.
— Нас в суд вызывают, — сказала она, глядя сквозь меня. — На следующий вторник. Говорят, если не выплатим добровольно, будет судебное решение. А потом приставы. Придут, опись сделают, заберут всё ценное. У нас телевизор новый, только в прошлом году купили в кредит. Стиральная машинка, холодильник. Вадим кредит на машину брал, может, и её заберут.
Я остановилась в трёх шагах от неё.
— Когда я приходила к вам в первый раз, вы смеялись, — сказала я. — Говорили, что моя машина на свалку годится. Что с детей взятки гладки. Муж твой назвал мою машину развалюхой. А сын даже не извинился. Вы захлопнули дверь перед моим носом.
Она подняла на меня мокрые глаза.
— Ну мы же не думали, что так обернётся! Мы же не знали... — голос её сорвался. — Галечка, ну ты же женщина, должна понять. У нас кредиты, ребёнка кормить надо. Вадим и так мало получает. А тебе страховая уже всё выплатила, машину починили. Зачем тебе ещё нас разорять? Давай договоримся. Мы будем выплачивать частями. По пять тысяч в месяц. Или по три. Только без суда, пожалуйста.
— Со страховой договаривайся, — ответила я. — Это уже не моё дело. Я получила возмещение, машину отремонтировала. Дальше вопрос между вами и страховой компанией, которая действует в рамках закона.
Она вскочила, попыталась схватить меня за рукав.
— Ну скажи им! Скажи, что не надо в суд! Забери заявление! Ну пожалуйста!
Я высвободила руку.
— Я не подавала на вас в суд. Заявление подаёт страховая компания, защищая свои интересы. Если бы вы сразу признали вину сына и возместили ущерб, я бы сама починила машину на ваши деньги, и никакой страховой вообще не было бы. Но вы выбрали смеяться вместо того, чтобы извиниться. Это ваш выбор. И его последствия.
Поднялась к себе. Закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и стояла так минут пять, слушая собственное дыхание. Во рту пересохло. Ладони вспотели.
Было ли мне жалко их?
Наверное, где-то в глубине души — да. Но злости было больше. Злости за наглость, за хамство, за эту их уверенность, что правила писаны не для них. Что всё сойдёт с рук, потому что всегда сходило.
Пусть теперь расплачиваются.
Через месяц Мария Петровна, как обычно, перехватила меня в подъезде.
— Галечка, ты знаешь? Страховая суд выиграла. Им присудили выплатить всю сумму плюс судебные издержки и проценты. Сто пятьдесят тысяч вышло в итоге. А денег-то у них нет. Теперь из зарплаты Вадима половину списывают. Ещё Лариска на вторую работу устроилась — в ночь уборщицей в торговом центре ходит. По ночам, представляешь? А ребёнка одного оставляют.
Я молчала, глядя на облупившуюся краску почтовых ящиков.
— Вадим теперь на тебя в подъезде так смотрит, — продолжала Мария Петровна тише. — Вчера проходил мимо, когда я с мусором выходила. Остановился и говорит: «Смотри, чтобы с машиной этой твоей защитницы ещё чего не случилось». Я ему: какая защитница, ты о чём? А он только усмехнулся и ушёл. Ты осторожнее будь, Галечка. Мужик он злой, я такие знаю.
— Угрожает? — спросила я, и голос прозвучал чужим.
— Не знаю. Может, просто от злости, сорвалось. Но ты береги себя. Парковка теперь под камерой — это правильно. И в темноте одна во двор не ходи.
Той ночью я не спала до рассвета. Лежала, глядя в потолок, слушая, как тикают часы на кухне. Думала о том, что теперь живу в одном подъезде с людьми, которые меня ненавидят. О том, что справедливость получена, а спокойствия нет. О том, что камера у подъезда работает только днём, а ночью её никто не включает. О том, что у Вадима есть моя фамилия в судебных документах, мой адрес, мой номер квартиры.
И о том, что закон на моей стороне, но законом не укроешься от ненависти. Не защитишься от взглядов, которыми они провожают тебя в подъезде. От шёпота за спиной. От того холода, который разлился по дому, словно кто-то открыл все окна в январе.
Справедливость оказалась холодной. Очень холодной.
Однажды утром, спускаясь к машине, я увидела Артёма. Он стоял у моего автомобиля, положив ладонь на новый капот. Разглядывал своё отражение в блестящей краске.
Я замерла в нескольких шагах.
Он обернулся — и я увидела на его лице не прежнюю наглость. Растерянность. Что-то ещё. Страх, наверное. Он испугался меня.
— Красивая стала, правда? — спросила я, делая шаг вперёд.
Он отдёрнул руку от капота, как от горячего.
Молчал, глядя в асфальт. Подросток, который внезапно понял, что взрослая жизнь — это не игра. Что поступки имеют последствия. Что у каждой машины есть хозяин, который вкладывал в неё годы жизни.
— Извините, — наконец выдавил он, и голос дрогнул. — Я не хотел так. Честно. Просто хотел посмотреть, попаду ли. Не думал, что...
— Что будет больно человеку, которому эта машина дорога?
Он мотнул головой.
— Теперь твои родители будут долго выплачивать долг, — сказала я. — Два года, может, больше. Мать работает в две смены. Отца половину зарплаты забирают. Всё потому, что ты швырял кирпичи, а они не захотели отвечать за твой поступок. Запомни это, Артём. В жизни за всё приходится платить. Всегда.
Я села в машину, завела двигатель. Новое стекло было идеально прозрачным, без единой трещинки. Капот сиял под утренним солнцем.
В зеркале заднего вида видела, как он стоит, глядя мне вслед. Высокий долговязый подросток с опущенными плечами.
Отъехала со двора. Свернула на проспект. Влилась в поток машин, спешащих на работу.
И только тогда позволила себе выдохнуть.
Закон и страховая компания действительно оказались на моей стороне. Вердикт агента превратил их смех в слёзы. Но это не была месть. Не была победа. Это были просто последствия их собственных решений.
Они выбрали не признавать вину.
Они выбрали смеяться вместо извинений.
Они выбрали хлопнуть дверью вместо диалога.
И теперь расплачиваются за этот выбор.
А я защитила своё. Только и всего.
Почему же тогда эта защита не принесла облегчения? Почему только усталость, настороженность и это постоянное оглядывание через плечо каждое утро, когда я иду к машине?
Почему справедливость оказалась такой горькой на вкус?
Ответа не было. Только дорога впереди, утреннее солнце в лобовом стекле и глухая тяжесть в груди, которая не проходит вот уже несколько недель.
Может быть, со временем пройдёт.
Или нет.