Солнечные лучи, пробиваясь сквозь тюль, высвечивали в воздухе мелкие пылинки, которые танцевали свой медленный вальс. Это было бабье лето — жаркое, сухое, немного душное, когда асфальт плавится под ногами, а в воздухе висит запах сухой листвы и городской пыли. Я стояла у окна с чашкой кофе, наслаждаясь тем, что этот кофе был именно таким, как люблю я — крепким, без сахара и молока. Раньше, в прошлой жизни, мне приходилось варить три разных вида: сладкий со сливками для Игоря, слабый для себя (чтобы сердце не колотилось от постоянного стресса) и цикорий для свекрови, если она решала почтить нас визитом.
Я вычеркнула этот кошмарный брак из жизни три месяца назад. Это решение далось мне не просто, оно вызревало годами, как нарыв. Сначала были обиды, потом скандалы, затем — глухое равнодушие. Когда Игорь собрал вещи, забрав даже подаренный на свадьбу набор инструментов и почему-то мой фен, я почувствовала не горе, а облегчение. Словно с плеч сняли рюкзак с камнями, который я тащила в гору пять лет.
Казалось бы, всё закончилось. Развод оформлен, имущество, хоть и со скрипом, поделено по решению суда. Я осталась в своей однокомнатной квартире, которую мы покупали в ипотеку, оформленную на нас обоих. Суд учёл мои банковские выписки и справки о премиях — именно мои вложения гасили большую часть кредита. В итоге моя доля была признана преобладающей. Игорь получил машину и дачу, в которую были вложены все мои выходные и здоровье. Справедливость восторжествовала, и я приготовилась жить. Просто жить.
Но бывшая свекровь решила, что штамп в паспорте и решение суда не снимают с меня кабалу служения их семье.
Первое время Тамара Петровна звонила мне по привычке. То спросить рецепт пирога с мясом, который так любил её «Игорёша», то уточнить телефон моего стоматолога. Я отвечала односложно, сухо, надеясь, что она поймет намёк. Но намёков в той семье не понимали. Они считали их признаком слабости или глупости.
— Лена, ты не могла бы заехать в аптеку? — её голос в трубке звучал так требовательно, словно я была её личным курьером на зарплате. — У Игоря спину прихватило, на даче перетрудился. Ему нужна та мазь, синяя упаковка, ты знаешь. И мне заодно от давления возьми, а то погода меняется, голова раскалывается.
Я тогда опешила.
— Тамара Петровна, у Игоря есть машина. Аптека находится в соседнем доме от вас. Я живу на другом конце города.
— Ну тебе же не сложно! — искренне удивилась она. — Ты всё равно на машине, а он болеет. К тому же, ты знаешь, какую именно мазь брать, а он вечно путает. Мы же не чужие люди, Леночка. Столько хлеба вместе съели.
Я тогда просто положила трубку и заблокировала её номер. Руки дрожали от негодования. Не чужие люди? Да за пять лет брака я ни разу не услышала от неё доброго слова, только бесконечные нравоучения и критику. «Лена, ты плохо гладишь», «Лена, суп недосолен», «Лена, зачем тебе новое платье, лучше бы Игорю чехлы в машину купили». Я была удобной функцией, бытовой техникой с голосовым управлением. И теперь, когда техника заявила о своей автономности, пользователь негодовал.
Я думала, блокировка номера решит проблему. Наивная.
Субботнее утро началось не с будильника, а с настойчивого, даже агрессивного звонка в дверь. Я никого не ждала. Подруги знали, что в субботу я отсыпаюсь, курьеры звонят заранее. Я подошла к двери, стараясь не шуметь, и посмотрела в глазок.
На лестничной площадке стояла Тамара Петровна.
Она выглядела как полководец перед решающей битвой. В цветастом платье, которое ей было немного маловато, с массивной сумкой-тележкой на колесиках в одной руке и объемным пакетом в другой. По её лицу градом катился пот — день обещал быть жарким, а лифт в нашем доме, как назло, снова отключили на профилактику. Подняться на пятый этаж с грузом для неё было подвигом, и этот подвиг требовал вознаграждения.
Открывать не хотелось. Инстинкт самосохранения вопил: «Притворись, что тебя нет дома!». Но я знала её характер. Сейчас она начнет барабанить в дверь кулаками, потом ногами. Устроит концерт для соседей, начнет кричать, что мне стало плохо, вызовет МЧС, чтобы вскрыли дверь. Я только начала налаживать отношения с соседкой снизу, милой старушкой, и меньше всего мне хотелось прослыть скандалисткой.
Я глубоко вздохнула, повернула замок и открыла дверь ровно настолько, насколько позволяла цепочка.
— Ну слава богу! Живая! — Тамара Петровна, не дожидаясь, уставилась на меня через щель. — Цепочку сними! Я, старая, по лестнице тащилась! Телефон недоступен! Ты что, номер сменила? Или заблокировала мать?
— Здравствуйте, Тамара Петровна, — я говорила ровно, не снимая цепочку. — Что вы здесь делаете? И откуда у вас мой адрес?
— Ой, да брось ты эти церемонии, — отмахнулась она, вытирая лоб носовым платком. — Мир не без добрых людей. Встретила Любку, соседку твою бывшую, она и сказала, куда ты переехала. Дай воды попить, уморилась я! Безобразие, лифт не работает!
— Я не приглашала вас. Уходите, пожалуйста, — сказала я, но она уже уперлась плечом в дверь, нажимая с такой силой, что цепочка натянулась.
— Лена, не позорься! Соседи услышат! Открывай, у меня дело неотложное!
В её голосе зазвенела знакомая, леденящая нота — та, что предвещала скандал на весь подъезд. Чтобы избежать этого позора здесь и сейчас, пришлось отступить. Я щелкнула цепочкой. Она ввалилась в прихожую, едва не отдавив мне ноги колесами своей тележки, и сразу направилась на кухню, оставив грязные следы на светлом ламинате.
Она уселась на мой стул, обмахиваясь какой-то рекламной газетой.
— Дело у нас, Лена. Неотложное, — заговорила она, словно мы всё ещё одна семья. — На даче беда. Урожай в этом году — тьма! А я одна. Свекор твой наступил на ржавый гвоздь, нога распухла, лежит. Игорек работает без выходных. А добру пропадать нельзя.
— И при чем здесь я? — я скрестила руки на груди.
— Как при чем? Ты же хозяйка хорошая. Рука у тебя легкая на закрутки. Помнишь, какое лечо ты делала? Игорек до сих пор вспоминает. Вот я и привезла всё, — она кивнула на сумку. — Перцы, баклажаны, помидоры на сок. Банки прихватила. Сейчас мы с тобой быстренько всё переработаем. Ты помоешь, почистишь, а я буду стерилизовать. У меня ноги гудят, так что основную работу ты сделаешь, ты молодая. А к вечеру Игорь заедет, заберет готовое. Ну и тебе баночку оставим, за труды.
Я слушала её и чувствовала, как реальность начинает расплываться. Это был абсурд. Женщина, которая требовала в суде вернуть ей деньги за подаренное постельное белье, сидела на моей кухне и планировала мой выходной день.
— Вы хотите, чтобы я готовила консервацию для вашего сына и вашего мужа? — уточнила я, надеясь, что ослышалась.
— Ну не для чужих же дядек! Для семьи! — всплеснула она руками. — Лена, ну что ты встала как истукан? Время идет, овощи вянут. Жара такая! Доставай ножи, доски, мясорубку. Кстати, мясорубку твою электрическую Игорь искал, не нашел. Это же мы вам на новоселье дарили!
— Мясорубку купила я на свою премию, и суд оставил её мне, — холодно напомнила я. — Как и всё, что находится в этой квартире.
— Ой, начинается! Твоё, моё... — она уже выкладывала на чистую скатерть грязные овощи. Земля сыпалась на беленую ткань.
— Тамара Петровна, — мой голос стал низким и твердым. — Убирайте это.
— Что? — она замерла с перцем в руке.
— Убирайте овощи обратно. Я не буду ничего для вас готовить. Мы разведены. Судебное решение вступило в силу. Я вам ничего не должна, и вы не имеете права находиться в моём доме без моего разрешения.
Она медленно положила перец, сняла очки. Взгляд её стал тяжёлым.
— Ты совесть потеряла? Загордилась? Я, старая женщина, тащилась через весь город... чтобы тебе пользу принести. А ты нос воротишь?
— Мне не нужна ваша «польза». Уходите.
— Разведены... Бумажки всё это! — передразнила она. — Ты в нашей квартире прописана была! Мы тебя терпели! Твой характер, твои вечные мигрени...
— Я выписалась оттуда месяц назад, — перебила я её. — По решению того же суда. И я терпела вас. Хватит. Уходите сейчас, или я вызову полицию за нарушение неприкосновенности моего жилища.
— Ах ты дрянь! — она стукнула ладонью по столу. — Да кому ты нужна будешь? Игорь уже с девушкой встречается, с приличной! А ты одна сгниешь здесь!
Её визит стал последней каплей. Я вдруг поняла, что больше не боюсь. Не боюсь её криков, её мнения, её жалкого театра. Я молча подошла к столу и начала сгребать овощи обратно в пакет.
— Руки убрала! Помнёшь! — взвизгнула она, пытаясь перехватить мои руки.
— Забирайте свои вещи и уходите. Немедленно.
— Не пойду! — она вцепилась в край стола. — У меня давление! Я скорую вызову, скажу, что ты меня избила! Пусть тебя в тюрьму посадят! Игорю позвоню!
Она достала телефон, тыча в кнопки дрожащими пальцами.
— Игорек! Сынок! Она меня выгоняет! Мать твою! Приезжай! Она у меня сумку отнимает!
Мысль о том, что этот ложный вызов может создать мне проблемы, мелькнула и погасла. Пусть попробует. У меня есть диктофон на телефоне, эта сцена, и её грязные следы на полу. Но я не стала ждать. Я решительно взяла её сумку-тележку и покатила в прихожую. Она бросилась за мной.
— Стой! Там банки! Разобьются!
Я выкатила тележку на лестничную площадку. Вернулась за пакетом. Она пыталась загородить проход, но я, неожиданно для самой себя, оказалась сильнее. Я просто отвела её в сторону.
— Вон, — сказала я, выставляя пакет за порог.
— Ты пожалеешь! — визжала она уже на лестнице. — Я тебя прокляну! Ты приползешь к нам!
— Если вы ещё раз появитесь здесь, я сразу вызову полицию. А теперь — до свидания.
Я закрыла дверь. Повернула замок на два оборота. Накинула цепочку. Прижалась лбом к прохладному металлу. С той стороны еще слышались выкрики, удары по обшивке. Но они звучали глухо, словно из другого мира, который больше не имел ко мне никакого отношения.
Стихло. Послышался гул лифта — значит, для спуска он работал.
Я вернулась в комнату. Солнце все так же светило, пылинки танцевали. Но воздух в квартире изменился. Он стал чище.
Первым делом я взяла швабру. Я мыла пол с каким-то остервенелым наслаждением, стирая черные следы от колес. Я оттирала не просто грязь — я оттирала следы своего прошлого, своей покорности, своего страха.
Потом я взяла телефон. В черном списке уже были все их номера. Я вынула старую сим-карту, разломила её пополам и выбросила. Вставила новую, купленную неделю назад. Новый номер будут знать только те, кого я хочу слышать.
Вечером я заказала себе большую пиццу с морепродуктами — то, что Игорь ненавидел. Открыла бутылку хорошего вина, налила полный бокал и села на подоконник. Город зажигал огни, жара спадала.
Я была одна. И впервые за долгие годы это одиночество не пугало меня. Оно было наполнено свободой и тишиной — той самой, бархатной и густой, которая принадлежала только мне.
Телефон молчал. И это была лучшая музыка. Где-то там они, наверное, всё ещё обсуждали мое «безумство». Но это больше не было моей проблемой. Моя жизнь, моя настоящая жизнь, только начиналась. И она обещала быть прекрасной.