Андрей открыл глаза и понял, что проиграл. Его тело, верный союзник последних сорока восьми лет, предало его в шесть тридцать утра субботы. Десятилетия смен на заводе выработали у организма привычку, от которой не спрятаться даже под одеялом. Он лежал неподвижно, как партизан в тылу врага, и смотрел на трещину в потолке, которую обещал заделать ещё в прошлом месяце. Часы показывали семь. Скоро начнётся.
На кухне звякнула посуда. Это Марина. Его Марина, женщина, ради которой он четыре месяца назад оставил свою тихую однокомнатную квартиру на Текстильщиков, переехав к ней с одним чемоданом и ящиком инструментов.
— Андрюша! Ты спишь? — голос из коридора звучал бодро, с теми самыми требовательными нотками, которые поначалу казались ему милой хозяйственностью.
Мужчина тяжело вздохнул, откинул одеяло и опустил ноги на холодный ламинат. Спина отозвалась тупой, ноющей болью — напоминание о прошлых выходных, проведённых в позе буквы «зю» на грядках с клубникой.
— Встаю, Марин, встаю, — хрипло отозвался он.
Когда они познакомились восемь месяцев назад на юбилее общего знакомого, Марина показалась ему подарком судьбы. В свои пятьдесят шесть она выглядела прекрасно: ухоженная, статная, с модной стрижкой и глазами, в которых, казалось, плескалась вся мудрость мира. Она жила одна в двухкомнатной квартире на Ленинском, вела отчётность в небольшой торговой компании и пекла изумительные ватрушки с творогом. Андрей, разведённый уже пять лет, истосковался по женской руке и домашнему теплу. Ему казалось, что он нашёл тихую гавань.
На кухне пахло не кофе и не оладьями, как в первые недели их романа. Пахло стиральным порошком и какой-то химией для мытья окон. Марина стояла у стола, уже одетая в «боевой» спортивный костюм, и что-то энергично черкала в блокноте.
— Доброе утро, милый, — она подставила щёку для поцелуя, не отрываясь от списка. — Пей чай быстренько. Планы поменялись. Мама звонила, у неё там забор покосился, надо срочно поправить, пока соседи не начали возмущаться. А потом заедем на строительный рынок, я присмотрела плитку для ванной, ту, про которую говорила. Надо будет загрузить ящиков десять. Ну и по мелочи: в гараж за картошкой и отвезти маму в поликлинику, она что-то там с анализами напутала, надо разобраться.
Андрей поперхнулся чаем.
— Марин, подожди. Мы же договаривались сегодня просто отдохнуть. Я думал, сходим в парк, может, в кино вечером... Я неделю на ногах, устал как собака.
Марина медленно опустила ручку и посмотрела на него так, словно он предложил ограбить банк.
— Андрей, какой парк? Какой отдых? У нас дело стоит. Ты же мужчина! Кто, если не ты? У мамы забор падает, а мы будем в кино прохлаждаться? Не стыдно? Я думала, ты надёжный, хозяйственный, а ты...
В этом «а ты» было столько разочарования, что Андрей привычно сжался. Он ненавидел конфликты. Ему проще было сделать, чем объяснять, почему он не хочет или не может. Этой чертой его характера пользовались многие, но Марина довела это до совершенства.
— Ладно, — буркнул он, допивая чай. — Забор так забор.
Пока они ехали к тёще, Тамаре Павловне, Андрей мрачно смотрел на дорогу. В голове крутилась мысль, которую он гнал от себя уже месяц: я переехал к женщине, но попал в рабство. Моя жизнь превратилась в бесконечный список дел, в котором нет места мне самому.
Тамара Павловна, женщина грузная и громогласная, встретила их у калитки с выражением лица полководца перед решающей битвой.
— Наконец-то! Я уж думала, до обеда проспите! — вместо приветствия гаркнула она. — Андрюша, инструменты взял? Там два пролёта совсем лежат. И ещё, пока будешь возиться, посмотри крышу на сарае, течёт, зараза. А мы с Маришкой пока рассаду переберём.
Андрей молча достал ящик с инструментами из багажника. Солнце начинало припекать. Он снял куртку, оставшись в старой футболке, и принялся за работу. Забор был гнилой, столбы шатались. Здесь нужно было не «поправлять», а менять всё целиком. Но спорить было бесполезно.
Часа через два, когда пот заливал глаза, а руки гудели от молотка, к нему подошла Марина.
— Ты скоро? Нам ещё на рынок. И маму отвезти. Ты что, копаешься?
— Марин, тут столбы сгнили. Я пытаюсь укрепить, но это временная мера. Надо бетон заливать, трубы менять.
— Ой, вечно ты усложняешь! — всплеснула руками женщина. — Сделай, чтобы стояло, и всё. Мужик должен уметь из ничего конфетку сделать. Кстати, мама просила ещё полку в прихожей повесить, у неё руки не доходят мастера вызвать. А зачем нам мастер, когда свой есть, правда?
Андрей выпрямился, держась за поясницу. Каждое движение отдавалось тупой болью в позвоночнике.
— Марин, я не нанимался к твоей маме разнорабочим. Я приехал к тебе, чтобы жить вместе, семьёй, а не работать на две дачи бесплатно.
Марина сузила глаза.
— Ах, вот как ты заговорил? «Бесплатно»? То есть помощь пожилому человеку для тебя — это работа? Я думала, ты любишь меня, а значит, и мою семью уважаешь. А ты, оказывается, эгоист. Только о своём комфорте думаешь. Пришёл на всё готовое, в чистую квартиру, котлеты ешь, а как гвоздь забить — так сразу «спина болит», «устал».
Андрей промолчал. Он просто не знал, что ответить на эту лавину упрёков. В квартире, кстати, он уже перебрал всю сантехнику, починил проводку, собрал новый шкаф и переклеил обои в коридоре. Но это, видимо, не считалось. Это было «само собой».
Весь день прошёл как в тумане. Рынок, тяжёлые коробки с плиткой, которые он таскал на пятый этаж (лифт, как назло, отключили), бесконечные указания Тамары Павловны, капризы Марины. К вечеру, когда они вернулись домой, Андрей едва держался на ногах. Ему хотелось только одного — лечь и умереть. Или хотя бы просто лечь.
Но у Марины были другие планы.
— Андрюш, ты пока плитку в ванной сложи аккуратно, чтобы не мешала, а я быстренько ужин приготовлю. И мусор захвати, когда пойдёшь курить. Да, и там кран на кухне опять капает, посмотришь?
Андрей сел на пуфик в прихожей, не разуваясь.
— Марин, я не могу. Я сегодня больше ничего не могу.
Она выглянула из кухни, держа в руках нож.
— Что значит «не могу»? Кран капает, меня этот звук раздражает! Тебе трудно пять минут уделить?
— Мне не трудно, — тихо сказал он. — Мне больно. И обидно.
— Ой, началось! Драматургия на пустом месте. Ладно, не делай. Пусть капает. Пусть заливает соседей. Я сама сделаю. Я же баба-лошадь, я всё сама должна тянуть!
Она демонстративно швырнула нож на стол. Андрей закрыл глаза. Он знал этот сценарий. Сейчас она будет греметь посудой, вздыхать, потом заплачет, упрекая его в чёрствости. Потом у неё поднимется давление, и он будет бегать вокруг с тонометром и каплями, чувствуя себя последним подлецом.
Он молча встал, пошёл на кухню, починил кран. Это заняло десять минут. Потом вынес мусор. Потом сложил плитку. Марина уже не плакала, она великодушно простила его, позволив поужинать вчерашними котлетами.
Ночью он долго не мог уснуть. Смотрел на спящую Марину и пытался понять: в какой момент всё пошло не так? Она ведь была другой. Или она просто притворялась? А может, он сам виноват? Позволил сесть себе на шею, показал, что безотказный. Женщины чувствуют слабину. Но ведь любовь — это не соревнование, кто кого прогнёт. Это забота. Взаимная. А здесь игра шла в одни ворота.
Прошла неделя. Андрей работал на заводе, руководил сменой в третьем цехе, а по вечерам «отрабатывал вторую смену» дома.
— Андрюша, надо маме на дачу рассаду отвезти во вторник.
— Я работаю во вторник, Марин.
— Ну отпросись! Или поменяйся сменами. Это же помидоры, они перерастут!
— Марин, я начальник смены, я не могу отпрашиваться из-за помидоров.
— Конечно, работа тебе важнее семьи. Всё понятно.
И он менялся. Договаривался, унижался, ехал.
В машине по дороге на дачу Андрей сидел за рулём и думал: вот сейчас развернусь и поеду домой. На Текстильщиков. К себе. Но руки сами поворачивали туда, куда надо Марине.
Переломный момент наступил через месяц, в майские праздники. Марина запланировала «генеральное сражение» на даче: вскапывание огорода, установка теплицы и, конечно же, шашлыки (которые Андрей должен был замариновать, пожарить и потом убрать всё после гостей).
Утром 1 мая Андрей проснулся от дикой боли в пояснице. Не просто боли — каждый вдох отдавался острым клинком между позвонками. Попытался встать — и рухнул обратно на подушку, схватившись за край кровати. Ноги не слушались.
— Марин... — позвал он.
Она вбежала в спальню, уже накрашенная и нарядная.
— Ну ты где? Машина уже прогрелась. Мама звонила, они с тётей Валей уже на остановке ждут, мы опаздываем!
— Марин, я не могу встать. Спину прихватило. Серьёзно.
Она застыла в дверях, недоверчиво глядя на него.
— Андрей, не придуривайся. Мы вчера договаривались. Теплицу надо ставить.
— Я не придуриваюсь! — рявкнул он, что было ему несвойственно. — У меня прострел! Я пошевелиться не могу, какая теплица?
Лицо Марины исказилось. Не сочувствием, не испугом, а раздражением от того, что её планы рушатся.
— И что теперь? Мне самой копать? Самой теплицу тащить?
— Вызови такси маме. Найми рабочих. Я не могу.
— У меня нет денег на рабочих! А ты мужик или кто? У моего папы тоже спина болела, но он работал до последнего дня!
Эта фраза стала последней каплей. Работал до последнего дня. И умер, наверное, на грядке, с лопатой в руках, чтобы жену не расстраивать.
— Уходи, — тихо сказал Андрей.
— Что?
— Езжай на дачу. Без меня.
Марина фыркнула, развернулась и ушла. Через минуту хлопнула входная дверь. Она даже не предложила вызвать врача. Не подала стакан воды. Она просто уехала сажать помидоры, потому что помидоры были важнее живого человека.
Андрей лежал в тишине. Боль пульсировала в пояснице, но в душе вдруг стало удивительно спокойно. Словно нарыв, который зрел месяцами, наконец-то лопнул. Он понял, что никакой любви здесь нет. Есть удобный функционал. Есть «рукастый мужик», «бесплатное такси», «спонсор ремонта». А Андрея — человека, которому тоже нужно тепло, забота и право на отдых — здесь никто не видит.
Кое-как, превозмогая боль, он дотянулся до телефона и позвонил старому другу, Витьке.
— Вить, привет. Не разбудил? Слушай, дело есть. Можешь приехать? Спину скрутило, и... мне вещи надо помочь вывезти. Да, совсем. Нет, не к ней. Домой.
Витька приехал через сорок минут. Он не задавал лишних вопросов, увидев бледного друга, который ползком передвигался по квартире. Молча сходил в аптеку за обезболивающим, сделал укол.
Когда боль немного отступила, Андрей начал собираться. Вещей оказалось немного. Тот же чемодан, к которому прибавилось несколько рубашек и книг. Ящик с инструментами. Только теперь к ним прибавилось чувство горького опыта и четыре потерянных месяца.
— Может, записку оставишь? — спросил Витька, вынося дрель в коридор.
Андрей оглядел квартиру. В ванной лежала та самая плитка, которую он таскал. Кран не капал. Полка висела ровно. Он вложил в этот чужой дом кучу сил.
— Нет, — сказал Андрей. — Нечего писать. Она и так всё поймёт. А если не поймёт, то объяснять бесполезно.
Они загрузили вещи в Витькину машину. Когда Андрей садился на пассажирское сиденье, телефон в кармане завибрировал. Звонила Марина.
— Андрей! Ты где? Мы приехали, а теплица лежит неразобранная! Ты скоро подъедешь? Укол сделал и давай, мама ждёт!
Андрей посмотрел на экран. Вспомнил её лицо утром. Вспомнил все эти «надо», «должен», «быстренько».
— Марина, — сказал он спокойно. — Теплицу ставьте сами. Или наймите кого-нибудь.
— Ты что, пьяный? Какой «сами»? Ты где вообще?
— Я дома. У себя дома.
— В смысле? А как же мы?
— А вы как-нибудь сами. Вы же сильные женщины. Справитесь.
Он нажал «отбой». Марина позвонила ещё раз. Потом ещё. Потом пришло сообщение: «Ты серьёзно?» Андрей положил телефон в карман и не ответил.
— Ну что, куда? — спросил Витька, выруливая со двора.
— Домой, Вить. В тишину. Куплю пельменей, лягу на диван и буду смотреть телевизор. Весь день.
— А как же помидоры? — усмехнулся друг.
— А помидоры пусть растут в магазине.
Андрей откинулся на спинку сиденья и впервые за последние четыре месяца глубоко вдохнул. Спина ещё болела, но этот груз был ничто по сравнению с тем хомутом, который он только что с себя снял.
Прошло пять месяцев.
Андрей сидел на лавочке в парке, кормил уток. Был тёплый августовский вечер. Рядом с ним сидела женщина, простая, в лёгком ситцевом платье. Её звали Елена, они познакомились в очереди в поликлинике два месяца назад, когда он долечивал спину.
— Андрюш, тебе не холодно? Может, домой пойдём? Я шарлотку испекла, — мягко спросила она.
— Нет, Лен, хорошо. Тепло.
Елена не просила его чинить кран на первом свидании. Она не тащила его на дачу, у неё вообще не было дачи, только цветы на балконе. На второй встрече она сама предложила:
— Андрюш, у меня кран на кухне капает. Можешь глянуть, когда будет настроение? Или давай сантехника вызовем, не хочу тебя напрягать.
Он тогда посмотрел. Не потому что должен, а потому что захотел.
Три недели назад он встретил Марину. Случайно, в супермаркете. Она выглядела уставшей, осунувшейся. Увидев его, она сначала вспыхнула, хотела что-то сказать, видимо, привычно отчитать, но потом растерялась, заметив его спокойный, равнодушный взгляд.
— Ну как ты? — спросила она не так уверенно, как раньше. — Небось, грязью зарос в своей берлоге без женской руки?
— Нормально, Марин. Живу. А ты как? Теплицу поставили?
— Поставили, — тихо сказала она. — Соседа наняли. Дорого вышло.
Она помолчала, потом добавила:
— Знаешь, я тут подумала... может, мы слишком поторопились тогда? Может, стоило поговорить спокойно?
Андрей покачал головой.
— Нет, Марин. Мы всё правильно сделали. Береги себя.
Он тогда не стал продолжать разговор, просто ушёл к другой кассе.
Сейчас, глядя на воду, Андрей понимал: он чуть не потерял себя в погоне за иллюзией семьи. Он думал, что любовь надо заслужить, заработать, построить своими руками, как тот проклятый забор. А оказалось, что настоящая близость — это когда можешь просто сидеть рядом и кормить уток. Когда не нужно доказывать, что ты достоин. Когда тебя ценят не за то, что ты умеешь чинить краны.
— О чём задумался? — Елена коснулась его руки.
— Да так, — улыбнулся Андрей, накрывая её ладонь своей. — Думаю, что в эту субботу мы с тобой точно никуда не поедем. Будем спать до обеда.
— Договорились, — рассмеялась она. — Но только после того, как шарлотку съедим.
Андрей посмотрел на неё и понял: вот теперь он действительно дома. Жизнь не превратилась в сказку мгновенно, но она перестала быть списком чужих дел. И это было самым главным.