Лена прислонилась лбом к холодной стене возле лифта и попыталась выровнять дыхание. В руках оттягивали тяжелые пакеты с продуктами: картошка, молоко, курица, бытовая химия. Плечо ныло под лямкой сумки, в которой лежал ноутбук — очередной отчет пришлось доделывать в такси, на коленях, судорожно стуча по клавишам, чтобы успеть к дедлайну. Она успела, отправила за пять минут до полуночи, но облегчения не почувствовала. Вместо триумфа пришло только знакомое, липкое, унизительное чувство страха.
Страха перед собственной кухней.
Лифт со скрипом ожил и медленно пополз вверх. Лена посмотрела на свое отражение в мутном зеркале: уставшие глаза с размазавшейся тушью, выбившаяся из хвоста прядь волос, напряженные складки у губ. Тридцать пять лет. Руководитель отдела логистики в крупной компании. Женщина, которая сама, без чьей-либо помощи, пробилась в этом огромном городе, где никто не делает скидок на пол и происхождение.
Квартира в ипотеку, выплаченная досрочно. Карьера, выгрызенная зубами и бессонными ночами. Но стоило переступить порог собственного дома — и вся эта сила, вся эта уверенность испарялись, словно их никогда и не было. Она становилась бесправной приживалкой, которая должна оправдываться за каждый час, проведенный на работе, за каждую минуту опоздания, за каждую недостаточно горячую тарелку супа.
Всё началось две недели назад, когда приехала Тамара Петровна.
«Маме нужно обследоваться», — сказал тогда Олег, сидя на краю их кровати и виновато пряча глаза. «У них в районе врачи никудышные, а у нее сердце, давление скачет. Поживет недельку, максимум две. Лен, ну ты же не зверь?»
Лена не была зверем. Она была хорошей женой — по крайней мере, так она думала о себе. Поэтому кивнула, постелила свекрови на раскладном диване, купила новый ортопедический матрас, освободила полку в ванной для ее бесчисленных баночек и флакончиков. Она даже улыбнулась, когда Тамара Петровна, разглядывая квартиру, поджала губы и сказала: «Ну что ж, потерпим. Главное — рядом с сыночком».
Тогда Лена не расслышала в этой фразе предостережения. Теперь она слышала его каждый день, каждый час, каждую минуту.
Дверь квартиры открылась бесшумно — петли Лена смазала еще месяц назад, — но избежать внимания свекрови ей всё равно не удалось. Тамара Петровна словно обладала каким-то шестым чувством, которое моментально улавливало появление невестки. Она материализовалась на пороге кухни, как привидение: в неизменном ситцевом халате, с лицом, застывшим в выражении строгого надзирателя.
— Явилась, — произнесла она вместо приветствия, демонстративно поглядывая на настенные часы. — Восьмой час вечера. Муж голодный дома сидит, желудок себе портит, а она по городу гуляет.
— Добрый вечер, Тамара Петровна, — сдержанно ответила Лена, опуская пакеты на пол и разгибая затекшие пальцы. — Я не гуляла. Я работала. А потом зашла в магазин, потому что продукты сами себя не покупают.
— В мое время женщины и на работе успевали, и дома всё делали, и мужа с улыбкой встречали, а не с кислой миной, как у тебя сейчас, — парировала свекровь, заглядывая в пакеты и поджимая губы с видимым неудовольствием. — Опять курица? Это уже третий раз за неделю. У Олежки от твоей курицы скоро перья вырастут. Ему красное мясо нужно, он же мужчина, а не какая-нибудь там диетчица.
Лена молча сняла туфли и поставила их в обувницу. Внутри закипало раздражение, но она сдерживала его, как сдерживала уже который день подряд. Олег, ее муж, сидел на диване перед телевизором — она слышала голоса футбольных комментаторов и периодические вскрики болельщиков. Услышав ее возвращение, он даже не повернул головы, только крикнул через всю квартиру:
— Ленчик, там чайник поставь, а? И бутерброд мне сделай, пока ужин готовится.
Она вошла в комнату. Олег лежал, развалившись на диване, закинув ноги на светлый подлокотник — тот самый, который она просила беречь, потому что обивка быстро пачкается. Рядом на журнальном столике громоздилась пустая кружка с коричневым чайным ободком внутри, тарелка с крошками и россыпь конфетных фантиков, которые он даже не потрудился собрать.
— Привет, — тихо сказала Лена, останавливаясь в дверях. — Как прошел день? Работу искал?
Олег поморщился, словно она спросила его о чем-то неприличном, и продолжал смотреть в экран, где футболисты в красных майках гоняли мяч.
— Лен, ну не начинай с порога, ладно? Я резюме отправил сегодня в два места. Пока тишина, но это нормально, не сразу же отвечают. Кризис в стране, ты же понимаешь? Специалистов моего уровня сейчас не берут на абы какие должности. Мне нужно что-то достойное, а не уборщиком в офисе работать.
— Специалистов твоего уровня? — переспросила Лена, стараясь, чтобы голос не дрожал от накопившегося за день напряжения. — Олег, ты уже полгода сидишь дома. Мы живем на одну мою зарплату. Ипотека, коммунальные платежи, продукты, а теперь еще и лекарства для твоей мамы... Может быть, стоит рассмотреть какие-то временные варианты? Хоть что-то?
В этот момент в комнату решительным шагом вошла Тамара Петровна, всё еще вытирая руки кухонным полотенцем. Она встала между Леной и телевизором, заслонив собой экран, словно живой щит, защищающий любимого сына от всех жизненных невзгод и несправедливости.
— Ты чего парня пилишь на ночь глядя? — грозно спросила она, глядя на невестку с нескрываемым осуждением. — Он сейчас в поиске себя, в поиске своего настоящего пути! Мужчина должен найти достойное дело, призвание, а не горбатиться за копейки на первой попавшейся халтуре. Ты, Лена, как жена должна его поддерживать, вдохновлять, придавать ему сил, а ты что делаешь? Только крылья подрезаешь да критикуешь. Настоящая эгоистка.
— Эгоистка? — Лена почувствовала, как внутри что-то сжимается от обиды, и горько усмехнулась. — Тамара Петровна, я просто очень устала. Я работаю с утра до вечера, потом иду в магазин, потом готовлю ужин... Мне бы хотелось, чтобы мне хоть немного помогали. Ну хотя бы посуду после себя помыли или мусор вынесли.
— Не мужское это дело — в помоях ковыряться! — отрезала свекровь, и в ее голосе прозвучала такая непререкаемая уверенность, словно она цитировала священное писание. — У тебя что, рук своих нет? Или ты переломишься от такой работы? Я вот двоих сыновей подняла одна, и муж у меня всегда наглаженный ходил, накормленный, довольный. А у тебя в раковине с самого утра чашка стоит немытая! Один стыд и позор.
Лена молча развернулась и пошла на кухню, чувствуя, как в висках начинает стучать от напряжения. Спорить с Тамарой Петровной было абсолютно бесполезно — любой аргумент, любая попытка объяснить свою позицию разбивались о ее железобетонную логику, в основе которой лежало простое убеждение: мужчина — царь и бог, женщина — бесправная обслуга. И самое страшное было даже не то, что свекровь искренне в это верила. Страшно было то, что Олег, ее муж, начал соглашаться с матерью всё чаще и чаще.
Раньше, до приезда Тамары Петровны, он хотя бы делал вид, что пытается помочь по дому. Мог пропылесосить комнату, когда она попросит, сходить за хлебом в ближайший магазин, вымыть за собой тарелку. Но под материнским крылом он стремительно регрессировал, превращаясь обратно в капризного подростка, для которого весь окружающий быт — это чья-то чужая обязанность, в которую он вмешиваться не намерен.
На кухне царил тот самый хаос, который Тамара Петровна гордо называла «творческим порядком». Баночки со специями, которые Лена расставляла по алфавиту, теперь стояли вразнобой. Ее любимая сковорода с антипригарным покрытием была безнадежно испорчена глубокими царапинами — видимо, свекровь мешала в ней что-то металлической ложкой или вилкой. На столе вместо чистой поверхности красовалась клеенка в мелкий цветочек, которую Тамара Петровна постелила со словами: «Так намного наряднее, и стол не будет пачкаться от всяких пятен».
Лена начала готовить ужин, механически доставая продукты из пакетов и нарезая овощи. Руки двигались сами по себе, на автомате, а в голове крутилась одна и та же навязчивая мысль: сколько это еще продлится? Первая неделя прошла. Потом началась вторая. Никакие обследования так и не начались — то погода нелетная для поездки в поликлинику, то голова внезапно закружилась, то запись к нужному специалисту только через месяц.
А шторы всё висели. Чужие, тяжелые, пыльные, бордовые.
***
Утро субботы началось не с запаха свежесваренного кофе и блаженной тишины, о которых Лена мечтала всю рабочую неделю, а с оглушительного грохота кастрюль на кухне. Она открыла глаза, с трудом сфокусировала взгляд на экране телефона — восемь утра. Выходной день, единственная возможность выспаться, но, похоже, ей этого не позволят.
Лена выбралась из-за ширмы, которая отделяла спальную зону от остального пространства их однокомнатной квартиры, и сразу же столкнулась в узком проходе с Тамарой Петровной. Свекровь тащила в ванную огромный таз с замоченным бельем, тяжело дыша и демонстративно кряхтя.
— О, наконец-то проснулась наша спящая красавица, — прокомментировала она, окидывая невестку оценивающим взглядом, в котором читалось неприкрытое осуждение. — А я вот уже с шести утра на ногах, суп поставила вариться. Олежка мой наваристый супчик любит, без него обедать не может.
— Тамара Петровна, зачем вы стираете руками? — устало спросила Лена, прислонившись к дверному косяку и потирая виски, где уже начинала зарождаться головная боль. — У нас же стиральная машина есть, автомат, хорошая, с функцией сушки. Вам не нужно так надрываться.
— Твоя машинка ткань безбожно портит и электричество жжет почем зря, — безапелляционно заявила свекровь, поджимая губы. — Руками стирать надежнее и экономнее. И вообще, я тут твои блузки посмотрела — воротнички у них все серые, не отстирываются. Не умеешь ты толком стирать, вот что я тебе скажу.
Лена молча прошла мимо нее на кухню, мечтая просто налить себе стакан воды и хоть немного прийти в себя после тяжелой недели. Но, переступив порог, она замерла на месте, почувствовав, как внутри всё сжимается от возмущения.
Штор не было.
То есть, ее штор — легких, воздушных льняных, которые она с таким трудом выбирала и заказывала у дизайнера, которые пропускали мягкий утренний свет и делали маленькую комнату визуально просторнее, — этих штор на окне больше не было. Вместо них висели тяжелые, душные бархатные портьеры темно-бордового цвета, которые Тамара Петровна привезла с собой «на всякий случай», как она выразилась.
— Где мои шторы? — тихо спросила Лена, чувствуя, как у нее начинает дергаться левый глаз от нервного напряжения.
Тамара Петровна выглянула из ванной комнаты, вытирая о фартук руки, мокрые от мыльной пены.
— А, это? Я их сняла еще вчера вечером, пока ты на работе пропадала. Тряпки какие-то дешевые, насквозь просвечивают — настоящий стыд и срамота. Соседи напротив всё видят, как вы тут ходите, что делаете. А эти — по-настоящему богатые, добротные, еще моя свекровь покупала в советское время. Сразу видно, что в доме приличные люди живут. Уютно стало, правда ведь?
— Тамара Петровна, это моя квартира, — медленно, тщательно выговаривая каждое слово, произнесла Лена, пытаясь сохранить хоть какие-то остатки самообладания. — Я не просила вас менять здесь интерьер или переставлять что-то. Пожалуйста, верните всё так, как было.
На шум из ванной вышел заспанный Олег в старой футболке и мятых домашних штанах. Он широко зевнул, почесал живот и посмотрел на жену с недоумением.
— Лен, ну чего ты с самого утра скандалишь? Мама старалась, наводила уют, хотела как лучше. Эти шторы, между прочим, семейная реликвия, еще от бабушки остались. Настоящий раритет, цены им нет.
— Олег, это пылесборники! — Лена почувствовала, как у нее срывается голос. — У меня аллергия на домашнюю пыль, ты что, совсем забыл? Я же тебе об этом сто раз говорила!
— Вечно ты всем недовольна, — буркнул он, отводя взгляд в сторону и пожимая плечами. — Мама для нас старается, готовит вкусную еду, в доме убирается, пока ты на своей работе с утра до ночи пропадаешь. Хоть бы спасибо сказала нормальное, а ты только придираешься ко всему.
— Спасибо? — Лена почувствовала, как земля уходит из-под ног, и в груди разливается холод. — Ты хочешь, чтобы я сказала спасибо за то, что она хозяйничает в моем доме, как будто это ее собственная квартира? За то, что она обсуждает меня со своими подругами по телефону настолько громко, что я слышу каждое слово даже из-за ширмы? Олег, мы с тобой договаривались, что она приедет на одну неделю. Прошло уже две. Когда, скажи мне, пожалуйста, твоя мама собирается уезжать?
В комнате повисла тяжелая, давящая тишина. Тамара Петровна медленно выпрямилась во весь рост. Она не закричала, не схватилась театрально за сердце, как могла бы сделать в другой ситуации, — она просто посмотрела на невестку долгим, холодным, оценивающим взглядом, от которого Лене стало не по себе. Потом свекровь молча развернулась и ушла обратно в ванную, со всей силы хлопнув дверью так, что задребезжали стекла в окнах.
— Лен, ну ты чего в самом деле... — Олег неловко переступил с ноги на ногу, засунув руки в карманы штанов. — Мама же обиделась теперь. А она для нас старается, хочет помочь...
— Для нас? — Лена почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее и неконтролируемое, что она подавляла последние две недели. — Олег, она позавчера выбросила мой йогурт, совершенно свежий, сказала, что он «явно скисший», хотя срок годности еще неделя оставался! Она позавчера переставила всю мебель в комнате, пока я была на работе, и теперь я постоянно спотыкаюсь о журнальный столик! Она вчера пригласила своих подруг к нам на чай и даже не удосужилась меня предупредить! Я пришла с работы уставшая, а у меня в квартире сидят четыре совершенно посторонние женщины и обсуждают, какая я плохая хозяйка!
— Ну и что тут такого страшного? — Олег пожал плечами, явно не понимая, в чем проблема. — Мамины подруги — приличные, интеллигентные женщины, учительницы на пенсии. Ты бы с ними познакомилась получше, поговорила о чем-нибудь культурном. Тебе было бы полезно.
— Я не хочу с ними знакомиться! — Лена почувствовала, как у нее начинают гореть щеки от негодования. — Я просто хочу приходить в свой собственный дом после тяжелого рабочего дня и спокойно отдыхать, а не устраивать светские приемы для чужих мне людей! Неужели это так сложно понять?
Олег шагнул к ней, и на одно короткое мгновение Лена увидела в его глазах что-то похожее на искреннее понимание, на сочувствие. Он открыл рот, собираясь что-то сказать —
— Олежка! Сыночек мой дорогой! — Из ванной комнаты донесся требовательный голос Тамары Петровны. — Помоги мне, пожалуйста, тазик с бельем поднять, он очень тяжелый, я одна не справляюсь!
И понимание в глазах Олега мгновенно погасло, словно задутая свеча. Он виновато, почти извиняющимся взглядом посмотрел на жену и послушно пошел к матери.
Лена осталась стоять посреди кухни одна. Она медленно подошла к зеркалу, висевшему на стене, и долго смотрела на свое отражение. Усталое, постаревшее лицо с темными кругами под глазами, напряженно поджатые губы, ссутулившиеся от постоянного стресса плечи. Когда она успела превратиться в эту женщину? Когда она перестала быть собой — уверенной, сильной, независимой? Когда позволила себе стать тенью в собственной жизни?
Она резко развернулась, подошла к окну и решительно взялась за тяжелую бордовую ткань. Дернула изо всех сил.
Карниз жалобно заскрипел, один из пластиковых крючков не выдержал натяжения и с сухим треском отлетел, звонко упав на подоконник.
— Не смей! Немедленно прекрати! — Тамара Петровна влетела на кухню, как разъяренная фурия, и попыталась вырвать штору из рук невестки. — Ишь, чего удумала! Хозяйка нашлась! Да кто ты вообще такая в этом доме?
— Я — хозяйка этой квартиры, — твердо произнесла Лена, не отпуская ткань.
— Ты здесь никто! — заорала свекровь, и ее лицо начало покрываться красными пятнами от гнева. — Мужчина в доме всегда главный, это закон жизни! Олег — глава этой семьи, он здесь настоящий хозяин! А ты — всего лишь жена, и твоя обязанность — молчать и слушаться, что говорят старшие! Купила она тут квартиру какую-то, подумаешь, невидаль! На чьи деньги купила, интересно знать? Небось на мужнины и присвоила, пока он на работе горбатился!
— Я купила эту квартиру за три года до того, как вообще познакомилась с Олегом, — холодно, отчеканивая каждое слово, напомнила Лена. — И ипотечный кредит выплачивала полностью сама, без чьей-либо помощи. На свою зарплату, заработанную своим трудом.
— Да неважно это всё! — Тамара Петровна подошла вплотную и ткнула Лену пальцем в грудь, болезненно и унизительно. — Как только ты вышла замуж за моего сына, всё, что у тебя есть, автоматически стало общим! А раз Олег — мужчина, настоящий мужчина, значит, именно он здесь главный и принимает все решения! А ты — баба, простая баба, и твое место — на кухне да в постели! Понятно тебе? Он здесь мужчина, он здесь власть! А ты просто при нем существуешь! И если я сказала, что эти шторы будут висеть на окне, значит, так тому и быть! А если тебе что-то не нравится — вот тебе дверь, можешь катиться куда хочешь! Найдешь себе какую-нибудь конуру подешевле и там командуй, сколько душе угодно! А в этом доме будем жить мы!
Последняя фраза повисла в воздухе, тяжелая и абсурдная одновременно. «Будем жить мы». Не «вы с Олегом», не «наша семья», а именно «мы» — мать и сын, неразрывный симбиоз, в котором Лене не было и никогда не будет места.
Лена аккуратно, почти брезгливо убрала чужой палец от своей груди. Внутри что-то окончательно сломалось, но не с болью, не с истерикой — просто тихо щелкнуло и погасло, как перегоревшая лампочка, которая больше никогда не загорится.
— Олег, — позвала она, не повышая голоса, — ответь мне, пожалуйста, честно. Ты тоже именно так считаешь?
Муж отвел взгляд в сторону, потер затылок, переступил с ноги на ногу.
— Лен, ну... мама в чем-то действительно права, понимаешь? Ты слишком много всего на себя берешь, слишком сильно стараешься всем управлять. Женщина должна быть помягче, поуступчивее, понимающая. Это нормально.
Что-то внутри Лены окончательно оборвалось. Не с треском, не с болью, не с криком — просто тихо, почти беззвучно перестало существовать.
— Понятно, — сказала она совершенно спокойным, ровным голосом. — Теперь мне всё абсолютно ясно.
Она прошла к дивану, присела на корточки, достала из-под него старую коробку из-под обуви, где хранила важные документы. Нашла среди бумаг выписку из ЕГРН — свежую, полученную месяц назад для каких-то рабочих целей. Развернула документ, аккуратно разгладила сгибы и положила на стол прямо поверх ненавистной цветастой клеенки.
— Это что еще такое? — настороженно спросила Тамара Петровна, хмурясь.
— Это официальные документы на эту квартиру, — спокойно ответила Лена. — Выписка из Единого государственного реестра недвижимости. Прочитайте, пожалуйста, внимательно. Особенное внимание обратите на графу «собственник жилого помещения».
Свекровь схватила бумагу обеими руками, нервно пробежала глазами по строчкам, потом с яростью швырнула обратно на стол.
— Ну и что с того? Подумаешь, бумажки какие-то! Ты мне законом своим не тычь в лицо! Семья, родная кровь — вот что по-настоящему важно, а не какие-то там печати и подписи! Олег в этом доме живет уже три года, это для него родной дом, его настоящая крепость!
— Олег в этой квартире не прописан на постоянной основе, — всё так же спокойно, почти равнодушно произнесла Лена. — У него была оформлена временная регистрация сроком на год, которая, кстати говоря, закончилась ровно месяц назад. Я несколько раз напоминала ему, что нужно съездить и продлить документы, но он постоянно откладывал, говорил, что некогда, что успеет потом. А вы, Тамара Петровна, в этой квартире вообще юридически никто. Просто гостья. Которая, к сожалению, слишком сильно засиделась.
— Да как ты вообще смеешь так разговаривать! — свекровь перешла на откровенный крик, и ее голос зазвенел от негодования. — Я на тебя управу найду! Я соседям всем расскажу, какая ты бессердечная стерва! Сына моего родного на улицу собралась выгонять? Да он тебя... он тебя в порошок сотрет! Олег, ну скажи же ей что-нибудь! Поставь ее на место наконец!
Олег сжал кулаки, пытаясь придать себе грозный и внушительный вид, но получилось неубедительно.
— Лена, ты совсем перегибаешь палку, — попытался он изобразить твердость. — Извинись немедленно перед мамой, и мы забудем весь этот бред. Я твой законный муж, в конце концов. Я категорически запрещаю тебе так разговаривать с моей матерью!
— Знаешь, Олег, чтобы быть настоящим главой семьи, нужно для начала эту семью материально содержать, — Лена посмотрела на мужа без злости, почти с жалостью, как смотрят на человека, который сам себя обманывает. — А чтобы считаться хозяином дома, нужно иметь на этот дом хоть какие-то юридические права. В чужом доме, Олег, ты не барин и не хозяин. Ты просто гость. Временный гость. И ты, и твоя мама. Собирайте, пожалуйста, свои вещи. Оба.
— Что? Что ты сейчас сказала? — Тамара Петровна побледнела, а потом, наоборот, залилась краской.
— Я сказала предельно ясно: собирайте свои вещи и покиньте мою квартиру. У вас есть ровно один час. Если через час вы всё еще будете находиться здесь, я позвоню в полицию и официально заявлю, что в моем жилом помещении незаконно находятся посторонние люди, которые категорически отказываются его покинуть по требованию собственника.
Лена достала из кармана мобильный телефон, разблокировала экран, нашла в контактах номер местного отделения полиции и положила телефон на стол рядом с документами.
Ее руки абсолютно не дрожали.
Олег вдруг резко осекся. Он хорошо знал свою жену. Знал, что она может очень долго терпеть, молчать, сносить все обиды и унижения, но если уж она принимает окончательное решение — то пути назад не существует, и переубедить ее невозможно.
— Лен... ты это серьезно? По-настоящему? — его голос предательски дрогнул и перешел на жалкие, почти плаксивые нотки. — Из-за каких-то штор? Из-за такой ерунды? Мы же с тобой семья, настоящая семья... Куда я вообще пойду? У меня ведь совсем нет денег сейчас...
— Поедешь к маме, Олег, — Лена пожала плечами. — В ту самую квартиру в вашем районном центре, где, по твоим словам, такие никудышные врачи. Зато там вы с мамой сможете спокойно жить именно так, как вы привыкли, как вам удобно. Мама будет тебе готовить супы, стирать руками твои рубашки, а ты будешь продолжать искать себя и свое призвание.
Тамара Петровна открыла рот, собираясь что-то выкрикнуть, но Лена подняла руку, останавливая ее.
— Не нужно, Тамара Петровна. Пожалуйста, не надо сейчас говорить мне, что я бессердечная стерва, что Бог меня обязательно накажет, что я останусь одна и умру в нищете и одиночестве. Я всё это уже слышала от вас неоднократно. И знаете что? Я уже давно одна. Просто до сегодняшнего дня я этого почему-то не замечала.
Она посмотрела на настенные часы.
— Пятьдесят девять минут.
***
Следующий час пролетел под непрекращающийся аккомпанемент хлопающих дверцами шкафов, шуршания целлофановых пакетов и приглушенного матерного бормотания. Лена спокойно сидела на диване в самой дальней части комнаты и молча наблюдала за тем, как Олег суетливо, нервно запихивает свои помятые футболки и джинсы в старую спортивную сумку, а его мать с остервенением сдирает со стола свою ненавистную цветастую клеенку, сворачивая ее в неаккуратный рулон.
Олег несколько раз подходил к жене, пытался сесть рядом, заглянуть в глаза, что-то промямлить про «второй шанс» и «всё можно исправить», но каждый раз натыкался на непроницаемую стену абсолютного равнодушия. Он вдруг с ужасающей отчетливостью осознал, что вместе с этой женщиной теряет не просто крышу над головой, а весь тот комфортный, беззаботный образ жизни, к которому успел привыкнуть за последние три года. Что мамины пироги и супы — это, конечно, хорошо, но мамина пенсия смехотворно мала, а в их провинциальном городке с населением в пятнадцать тысяч человек работы для «специалиста его уровня» не было, нет и никогда не будет.
— Лен, — тихо позвал он, осторожно присаживаясь рядом с ней на самый краешек дивана. — Послушай, давай... давай мы попробуем еще раз, с чистого листа? Я прямо сейчас попрошу маму собираться и уезжать. Сегодня же. Я найду наконец работу, клянусь тебе. Любую. Хоть охранником, хоть грузчиком. Я... я понимаю, что был совершенно не прав, что вел себя как последний эгоист...
Лена повернула к нему голову и долго, внимательно смотрела ему в глаза. В его взгляде стояли слезы — настоящие, неподдельные, не наигранные. И ей стало почти жаль его. Почти.
— Ты понимаешь это только сейчас, Олег, — тихо сказала она. — Только в тот момент, когда окончательно осознал, что тебе реально есть что терять. Это не раскаяние. Это не прозрение. Это просто обыкновенный страх перед неизвестным будущим.
— Но мы же... мы с тобой три года вместе прожили... Три года!
— Три года назад я действительно вышла замуж за человека, которого искренне любила и которому доверяла, — Лена отвернулась к окну. — Последние полгода я жила в одной квартире с совершенно чужим мужчиной, который искал себя исключительно за мой счет. А последние две недели я существовала под одной крышей с двумя людьми, которые совершенно искренне считают меня бесплатной прислугой в моем собственном доме.
Она встала с дивана.
— Время вышло, Олег.
Когда последняя сумка была с грохотом вынесена на лестничную площадку, Лена молча протянула руку ладонью вверх.
— Ключи от квартиры.
Олег с плохо скрываемой ненавистью швырнул связку ключей на пол к ее ногам.
— Задохнись в своей проклятой квартире! — выкрикнул он, и лицо его исказилось от злобы. — Ты законченная старая дева по своей натуре! Ты так и останешься одна до конца своих дней, никому абсолютно не нужная с таким мерзким, склочным характером!
— Лучше быть одной всю оставшуюся жизнь, чем жить с паразитами, — спокойно ответила Лена, наклоняясь и поднимая ключи с пола.
Тамара Петровна, уже стоя у кнопки вызова лифта с огромной сумкой в руках, резко обернулась.
— Пожалеешь! Еще как пожалеешь! — выкрикнула она, тыча в сторону невестки дрожащим от ярости пальцем. — Приползешь ко мне на коленях, будешь прощения просить! Вот увидишь!
Лена закрыла дверь. Повернула ключ в замке — раз. Потом второй ключ во втором замке. Прислонилась спиной к холодному металлу и закрыла глаза, делая медленный, глубокий вдох.
В квартире стояла абсолютная, звенящая тишина. Не работал телевизор, не шкварчало масло на раскаленной сковороде, не слышалось вечного недовольного ворчания из кухни. Тишина окутывала её, как теплое одеяло в холодную ночь.
Лена медленно прошла на кухню, решительным движением подошла к окну и сорвала тяжелые бордовые шторы, подняв при этом целое облако въевшейся пыли. Швырнула их в дальний угол. Потом распахнула форточку настежь. Свежий вечерний воздух ворвался в комнату, мгновенно разгоняя застоявшийся, спертый дух чужого, навязанного быта.
Она подошла к столу, сняла с него клеенку, скомкала в бесформенный ком и с удовлетворением запихнула в мусорное ведро. Потом налила себе холодной воды в свою любимую керамическую кружку с изображением лаванды и просто села у окна, глядя на постепенно темнеющее небо и редкие огоньки в окнах соседних домов.
Было ли ей грустно? Немного. Всё-таки три года совместной жизни невозможно просто так взять и вычеркнуть из памяти за один час. Но было ли ей по-настоящему страшно? Нет. Страшно было раньше — когда она покорно молчала, безропотно терпела, наивно надеялась, что всё как-нибудь само собой наладится и утрясется.
Телефон на столе тихо пискнул, оповещая о новом сообщении. Лена взяла его, разблокировала. Сообщение от Олега: «Мы сейчас на вокзале. Маме очень плохо с сердцем. Может быть, ты еще передумаешь? Я готов великодушно простить тебе твою дурацкую истерику».
Лена почти улыбнулась. «Готов простить». Барин до самого последнего момента отчаянно пытается сохранить свое жалкое подобие лица.
Она нажала на экране кнопку «Заблокировать контакт». Потом открыла профиль Тамары Петровны и проделала в точности то же самое.
Потом встала, прошла в ванную комнату, открыла навесной шкафчик с косметикой и достала оттуда старую фотографию, которую когда-то давно спрятала за флаконами с кремами — их с Олегом, трехлетней давности, сделанную на каком-то корпоративе. На снимке они оба широко улыбались, обнимались, выглядели по-настоящему счастливыми.
Лена очень долго смотрела на эту фотографию, разглядывая лица двух людей, которые когда-то верили в свое общее будущее. Потом аккуратно, бережно положила снимок в коробку с документами. Не порвала на мелкие кусочки, не выбросила в мусорное ведро с яростным жестом — просто убрала подальше, как убирают вещи, которые больше не используются в повседневной жизни, но которые когда-то что-то значили и имели ценность.
Поздно вечером она позвонила своей лучшей подруге Саше.
— Лен? Ты чего так поздно звонишь? Что-то случилось?
— Саш, я их выгнала сегодня. Обоих. И мужа, и свекровь.
Повисла пауза, наполненная удивлением.
— И... как ты себя сейчас чувствуешь?
— Я... — Лена задумалась, подбирая правильные слова. — Я, знаешь, нормально. Правда нормально. Странно, но нормально.
— Молодчина. Давно уже пора было это сделать, если честно.
— Саш, а я всё правильно сделала? Может, мне не стоило так резко? Может, можно было еще попытаться как-то договориться, найти компромисс?
— А ты сама сомневаешься в своем решении?
Лена помолчала, прислушиваясь к себе.
— Нет. Не сомневаюсь. Просто... просто хотела услышать это от кого-то еще.
— Ты сделала единственное, что могла сделать в этой ситуации. Ты просто вернула себе свой собственный дом. И свою собственную жизнь.
Когда разговор закончился, Лена еще очень долго сидела на диване в темноте, не включая свет, просто глядя в окно на ночной город. Потом встала, подошла к шкафу и достала свои любимые льняные шторы, аккуратно сложенные и убранные на верхнюю полку. Расправила их, разгладила складки.
Завтра она повесит эти шторы обратно. Завтра купит себе большой букет белых хризантем и поставит в хрустальную вазу на подоконник. Завтра она, возможно, позвонит в турагентство и узнает насчет какого-нибудь короткого путешествия на выходные — давно мечтала съездить к морю. Завтра она начнет жить заново, строить свою жизнь с чистого листа.
А сегодня... сегодня она просто наслаждалась тишиной. Своей собственной, заслуженной тишиной. В своем доме, который снова стал по-настоящему ее домом. Где больше никто и никогда не будет указывать ей, какой она должна или не должна быть.
Лена глубоко вздохнула полной грудью и почувствовала, как тяжесть, которую она носила где-то глубоко в груди последние недели и месяцы, наконец-то отпустила ее, растворилась в ночном воздухе. Она свободна. Она наконец-то дома. Она — хозяйка своей собственной жизни, своей судьбы, своего будущего.
И этого, как оказалось, было вполне достаточно для счастья.