Третья ступенька на четвертом этаже всегда издавала неприятных звук. Вероника знала эту особенность своего дома наизусть, как знала и то, что лифт в их девятиэтажке ломался исключительно по пятницам, когда сумки с продуктами весили, казалось, целую тонну. Она остановилась, переводя дыхание. В висках стучала кровь, отдаваясь глухим ритмом: отчеты, накладные, китайская таможня, просрочки.
Ей хотелось одного: тишины. Не той, что звенит в ушах перед обмороком, а плотной, бархатной тишины, в которую можно завернуться, как в плед. Снять туфли, вытянуть ноги и полчаса смотреть в одну точку, прежде чем превращаться из руководителя отдела логистики в кухарку и жену.
Ключ вошел в скважину с трудом. Вероника нахмурилась: замок был закрыт на два оборота, хотя Вадим обычно ленился и просто захлопывал дверь.
Квартира встретила ее не привычным запахом кофе или, на худой конец, вчерашнего ужина, а густым, сладковатым духом корвалола и старой шерсти. Этот запах, казалось, висел в воздухе физически ощутимой паутиной.
— Вадим? — позвала она, ставя пакеты на пол в прихожей.
Муж появился из спальни. Он был в своих любимых растянутых трениках, но вид имел такой, словно готовился отражать кавалерийскую атаку — взъерошенный, с бегающим взглядом.
— О, Ника... Ты рано.
— Восемь вечера, Вадим. Как обычно. Что происходит? Почему пахнет, как в процедурном кабинете?
Он перегородил ей путь в спальню, раскинув руки в нелепом жесте защиты.
— Ты только не нервничай. Ситуация, понимаешь, патовая. Форс-мажор.
Вероника, не тратя сил на разговоры, просто обошла его. Годы работы в логистике научили ее, что препятствия нужно либо устранять, либо огибать. Она толкнула дверь спальни.
Ее кровать — широкая, с ортопедическим матрасом, купленным на премию за прошлый квартал, — была оккупирована. На горе подушек возлежала Тамара Ильинична. Свекровь выглядела бледной, но вполне живой, а на тумбочке, рядом с ночником, выстроилась батарея пузырьков.
— Здравствуй, Вероника, — произнесла она слабым, надтреснутым голосом. — Вот, приютил сын. Не помирать же матери под забором.
Вероника медленно повернулась к мужу. Вадим вжался плечом в косяк.
— Инсульт? — сухо спросила она.
— Микро, — поспешно уточнил Вадим. — Врачи выписали. Сказали, динамика положительная, но нужен покой и домашний уход.
— И ты решил, что лучший уход — в нашей спальне? В моей квартире? Даже не позвонив мне?
— А куда я ее повезу? — Вадим перешел в наступление, его голос стал визгливым. — К Лариске? У нее ремонт, дети, там дышать нечем. А здесь тихо, воздух хороший. Мы с тобой в гостиной на диване перекантуемся. Не баре.
— Вадим, — Вероника говорила очень тихо, но муж знал этот тон — так она разговаривала с поставщиками, сорвавшими сроки. — Диван в гостиной сломан. Ты обещаешь починить механизм уже полгода.
— Починю! Завтра же! Ника, имей совесть. Это мама.
Так началась оккупация.
Жизнь Вероники, выстроенная по четкому графику, рухнула. Квартира превратилась в режимный объект. Утро начиналось не с душа и кофе, а с проверки памперсов (хотя Тамара Ильинична вполне могла дойти до туалета, но утверждала, что у нее «кружится голова») и варки геркулесовой каши на воде.
Вадим виртуозно исполнял роль страдающего сына, у которого «лапки».
— Ника, ну я же мужчина, — морщился он, когда нужно было сменить постельное белье. — Я не могу, меня тошнит. Ты женщина, у тебя это в природе заложено.
— У меня в природе заложено фуры координировать, а не судна выносить, — огрызалась Вероника, но делала.
Потому что не могла жить в грязи. Потому что воспитание не позволяло бросить пожилого человека, пусть даже этот человек годами отпускал шпильки в адрес ее кулинарных способностей и отсутствия детей.
Тамара Ильинична, освоившись, развернула деятельность по перевоспитанию невестки.
— Вероника! — доносился требовательный голос из спальни. — Шторы закрой, солнце в глаза бьет! И почему суп опять недосолен? Ты экономишь на соли?
Вероника молча закрывала шторы. Молча уносила тарелку. Внутри нее, где-то в районе солнечного сплетения, медленно сжималась пружина.
Лариса, золовка, появилась через две недели. Впорхнула, благоухая тяжелыми восточными духами, в новой замшевой куртке.
— Мамулечка! — защебетала она, даже не разуваясь, проходя к кровати. — Бедная ты моя! Совсем исхудала!
Вероника стояла в дверях, скрестив руки на груди.
— Лариса, — произнесла она ровно. — Врач назначил новый курс сосудистых. Четыре тысячи. Вот рецепт. Аптека в соседнем доме.
Золовка обернулась, и на лице ее отразилась вся скорбь еврейского народа.
— Ой, Вероника... У нас сейчас такая яма. Кредит за машину, близнецам брекеты ставить надо. Пусть Вадик купит. Или ты. Ты же начальница, гребешь лопатой.
— Моя лопата сломалась, — отрезала Вероника. — Вадим потратил аванс на продукты.
— Какие вы мелочные, — вздохнула Тамара Ильинична с подушек. — Бог вам судья.
Развязка наступила в субботу. День был сухой и ветреный, пыль билась в стекла. Вадим ушел «по делам» — скорее всего, отсиживался в гараже с друзьями, сбежав от атмосферы лазарета. Вероника затеяла стирку.
Она механически сортировала вещи: светлое, темное, деликатное. Взяла джинсы мужа, привычно проверила карманы — Вадим вечно забывал там мелочь и чеки с заправок.
Пальцы нащупали плотную бумагу, сложенную вчетверо.
Вероника развернула лист. Это был не чек. Это был договор найма жилого помещения.
Дата — три дня до «выписки» свекрови.
Объект: двухкомнатная квартира по улице Гагарина (квартира Тамары Ильиничны).
Цена: тридцать пять тысяч рублей в месяц плюс коммуналка.
Внизу размашистая подпись Вадима, действующего по доверенности, и подпись какого-то гражданина Алиева.
И приписка от руки: «Залог и оплата за два месяца получены в полном объеме».
Вероника села на край ванны. В голове щелкнуло, как будто встал на место последний фрагмент сложного пазла.
Никакой безысходности. Никакой экстренной ситуации. Это был бизнес-план. Хладнокровный, циничный расчет. Сдать квартиру матери, получить сто тысяч разом (аренда плюс залог), а саму мать — с ее капризами, запахами и лекарствами — спихнуть на «богатую» невестку. Пусть Вероника возится. Она двужильная. Она потерпит.
Пружина внутри разжалась. Боли не было. Была ледяная, кристальная ясность.
Когда хлопнула входная дверь и послышался голос Вадима: «Ника, я хлеба купил!», Вероника сидела на кухне. Перед ней на столе лежал договор.
Вадим вошел, улыбаясь, но улыбка сползла с его лица, как плохо приклеенная маска, стоило ему увидеть бумагу.
— Ты... ты что, шпионила за мной? По карманам шарила?
— Я стирала, Вадим. То, что ты должен делать сам, но не делаешь, потому что у тебя «лапки», — голос Вероники звучал спокойно, почти буднично. — Сто пять тысяч рублей. Где они?
Вадим покраснел, на шее вздулись жилы.
— Это мамины деньги! На реабилитацию! И Лариске помочь надо, у нее ситуация...
— А у меня, значит, санаторий? — Вероника встала. — Значит так. У тебя час.
— На что?
— На сборы. Вызывай грузоперевозку. Забирай мать. И уезжайте.
В проеме двери появилась Тамара Ильинична. Она опиралась на трость, но стояла вполне уверенно.
— Ты что удумала? — прошипела она. — Гнать больную женщину? Да как земля таких носит!
— Земля носит разных, Тамара Ильинична. Даже тех, кто сдает свою квартиру, чтобы купить дочке машину, а сам паразитирует на невестке, — Вероника смотрела прямо в глаза свекрови. — Я видела переписку Ларисы в твоем телефоне, когда ставила его на зарядку. «Мама, потерпи у этой грымзы пару месяцев, зато ипотеку закроем». Так там было написано?
— Мы семья! — заорал Вадим, ударив кулаком по стене. — Ты обязана! В горе и в радости!
И тогда Вероника произнесла то, что зрело в ней все эти недели. Она не кричала. Она просто констатировала факт.
— Я не нанималась в сиделки! Везите мать к сестре или убирайтесь вместе с ней. — Муж ошарашенно замер, словно получил пощечину. — Ты привез мать после инсульта в нашу спальню, не спросив меня. Ты врал мне в глаза. Ты ел мою еду, спал под моей крышей и считал меня идиоткой.
— Ты пожалеешь! — Вадим перешел на визг. — Кому ты нужна, старая, разведенная баба! Я уйду!
— Это лучшее, что ты можешь сделать. Время пошло. Через час я меняю личинку замка. Мастер уже едет.
Сборы были хаотичными. Вадим швырял вещи в пакеты, проклиная Веронику, называя ее черствой, бездушной, «сухарем». Тамара Ильинична сидела на банкетке в прихожей и театрально держалась за сердце, но, заметив, что невестка не реагирует, начала деловито указывать сыну, чтобы не забыл тонометр.
Вероника не помогала. Она стояла у окна в гостиной и смотрела на улицу. Ей было все равно. Она чувствовала себя логистом, который наконец-то избавился от неликвидного груза, занимавшего дорогое складское место.
Когда за ними захлопнулась дверь, в квартире стало тихо.
Вероника подошла к двери, дважды повернула засов. Потом вернулась в спальню. Распахнула окно настежь. Осенний ветер, холодный и резкий, ворвался в комнату, выметая запах лекарств и предательства.
Она содрала постельное белье, скомкала его и сунула в мусорный мешок. Спать на нем она больше не будет. Завтра купит новое. Темно-синее, шелковое.
Она прошла на кухню, открыла бутылку вина, которую берегла для особого случая, и налила себе полный бокал.
Зазвонил телефон. На экране высветилось: «Лариса». Вероника, не дрогнув, нажала «Заблокировать». Следом в черный список отправились номера Вадима и свекрови.
Она сделала глоток. Вино было терпким, вяжущим.
Страшно ли ей было оставаться одной? Вероника прислушалась к себе. Нет. Страшно было проснуться через десять лет на сломанном диване, рядом с человеком, который тебя не уважает, и понять, что жизнь прошла мимо, пока ты варила геркулесовую кашу.
Завтра она вызовет клининг. А потом поедет в мебельный и купит тот самый кожаный диван в гостиную. Белый. Непрактичный. Только для себя.
Вероника улыбнулась своему отражению в темном окне. Ветер раздувал занавески, и квартире наконец-то стало легко дышать.
Спасибо за прочтение 👍