Парижский уик-энд был изысканной пыткой. Люкс в Ritz, ужин в Jules Verne с видом на мерцающий город, новые туфли от Christian Louboutin — всё было идеально и абсолютно безжизненно. Марк щедро тратил деньги и внимание на неё, как опытный дрессировщик, поощряющий питомца за хорошее поведение после вчерашней стычки. Он был обаятелен, остроумен, рассказывал анекдоты, и все официанты летали вокруг него. Алиса улыбалась, кивала, чувствуя, как её лицо застывает в вежливой маске. Её мысли были далеко — в Москве, в салоне машины, где низкий голос спросил: «Всё в порядке?»
На обратном пути в бизнес-классе самолёта, когда Марк, выпив виски, уснул, она снова достала телефон. Новых сообщений не было. Но было другое. Она открыла фото, сделанное случайно в день встречи с цыганкой. На заднем плане, у фонтана, сидела та самая женщина, а чуть в стороне, прислонившись к фонарному столбу, стоял мужчина в тёмной куртке. Его лицо было неразборчиво, но в руках он держал… чёрный брикет-рацию? Паранойя? Или правда за ней следят?
В аэропорту Шереметьево их встречал всё тот же чёрный Maybach. За рулём — Данила. Его взгляд в зеркале заднего вида на секунду встретился с её глазами, когда она садилась. Он молча кивнул. Марк, погружённый в звонки, даже не заметил.
— Завтра в семь вечера, приём у посла Чили, — сказала Ольга Сергеевна, когда они вернулись домой. — Надень синее платье Valentino. И приготовься, послезавтра твой отец устраивает деловой ужин. Будут партнёры Марка. Твоё присутствие обязательно.
— Мама, я… я плохо себя чувствую. Может, не надо?
— Надо, — ответила мать без колебаний. — Плохо себя чувствуешь — прими таблетку. Ты должна быть на виду. Особенно сейчас.
«Особенно сейчас». Фраза повисла в воздухе угрозой. Что они знали? Что подозревали?
На следующее утро Алиса, вопреки запретам, надела простые джинсы, кроссовки и кожаную куртку — вещи, купленные тайком и спрятанные на дне шкафа. Сказав матери, что едет на йогу, она вышла к машине. Данила, увидев её, лишь слегка приподнял бровь, но промолчал.
— Куда изволите, Алиса Викторовна?
— Просто… поездите. Куда-нибудь за город. Где нет… этого всего.
Он снова кивнул — этот молчаливый кивок стал их общим языком — и вывел машину из города, на Минское шоссе. Они ехали долго, почти час, не разговаривая. Музыки не было. Только шум двигателя и тишина, которая, к удивлению Алисы, не была неловкой. Она смотрела на его затылок, на жёсткую линию челюсти, на руки, уверенно лежащие на руле. В них была сила, но не та грубая, подавляющая сила Марка, а какая-то… сконцентрированная, готовая к действию.
Он свернул на проселочную дорогу, ведущую к сосновому лесу и небольшому, заброшенному озеру. Остановил машину на опушке.
— Здесь можно дышать, — сказал он просто, выходя и открывая ей дверь.
Воздух пах смолой, прелой листвой и свободой. Алиса глубоко вдохнула, и ей показалось, что лёгкие впервые за долгое время расправляются полностью. Она пошла по тропинке к воде, он следовал в нескольких шагах сзади, его присутствие было не тягостным, а охраняющим.
— Вы часто здесь бываете? — спросила она, не оборачиваясь.
— Иногда. Когда нужно подумать. Или не думать ни о чём.
— А о чём вы думаете, Данила?
Пауза. Она услышала, как он разминает камушки под ногой.
— О том, что реально. О том, что можно потрогать. О том, за что стоит держаться. Здесь всё реально. Дерево, вода, земля. Не как там. — Он махнул рукой в сторону города.
Она обернулась и посмотрела на него. На солнце он казался другим — не слугой, а просто мужчиной, стоящим на своей земле.
— А я… я не знаю, что реально. Всё моё — как декорации. И я в них — кукла.
— Куклы не задают таких вопросов, — тихо сказал он. — Они не страдают от того, что заперты в гробнице.
Она замерла. Сердце пропустило удар.
— Что… что вы сказали?
Он посмотрел на неё прямо, и в его глазах не было игры.
— Я не слепой, Алиса Викторовна. Я вижу. Вижу, как вы смотрите в окно. Вижу, как вас ломают их слова. Я слушаю, даже когда меня не должны слышать. Это моя работа — видеть угрозы. И я вижу её. Вокруг вас.
Его слова были как ледяная вода и как бальзам одновременно. Кто-то видел. Кто-то понимал.
— Вы знаете… про сообщения? — выдохнула она.
Он медленно кивнул.
— Телефон не шифрованный. Безопасность — тоже моя работа. Я видел первое. И последующие.
— И вы не сказали отцу? Матери?
— Моя работа — защищать вас. А не докладывать о вашем… душевном состоянии. Тем более, — он сделал шаг ближе, и его голос стал ещё тише, — тем более, что эти сообщения… они не случайный спам.
Она почувствовала, как по спине пробежали мурашки.
— Кто? Кто их отправляет?
— Пока не знаю. Но они слишком точны. «Позолоченная гробница». Кто, кроме того, кто знает вашу жизнь изнутри, мог так сказать? — Он посмотрел на неё, и в его взгляде была не жалость, а суровая готовность. — Вы в опасности. Но не той, о которой вы думаете. Опасность не в мистике. Она в людях вокруг вас.
Они стояли так, лицом к лицу, в тихом лесу, и мир Алисы перевернулся. Он не считал её сумасшедшей. Он верил ей. Более того, он видел то же самое.
— Почему вы… почему вы мне это говорите? — прошептала она.
— Потому что вы спросили, всё ли в порядке. И потому что я давал присягу защищать. Даже если угроза — в кругу семьи.
На обратном пути они молчали, но тишина теперь была наполнена смыслом. Он был её союзником. Единственным в этом враждебном мире. Эта мысль была и пугающей, и опьяняющей.
Вечером, на приёме у посла, всё вернулось на круги своя. Улыбки, пустые разговоры, тяжёлое платье, сковывающее движения. Марк был в своей стихии, флиртовал с женой дипломата, бросая на Алису снисходительные взгляды: «Вот как надо». А она ловила взгляд Данилы, стоявшего у стены в тени. Он был островком спокойствия в море фальши. Однажды, проходя мимо, он едва слышно сказал: «Час пятнадцать. Всё под контролем». И это было кодовое «держитесь».
Именно в ту ночь, вернувшись домой, она нашла на своём бьюти-столе не перо, а маленькую, грубо вырезанную из дерева фигурку птицы. Ворона. Рядом лежала записка, написанная от руки, неровным почерком: **«Он ближе, чем ты думаешь. И смотрит.»**
Паника, дикая и всепоглощающая, охватила её. Кто-то был в её комнате! Она выбежала в коридор, чуть не столкнувшись с горничной.
— Кто… кто был в моей комнате?!
— Никого, барышня! Я только полы мыла днём, больше никто не заходил!
Алиса метнулась в кабинет отца. Он был пуст. В гостиной тихо говорили по телефону родители. Они даже не заметили её появления. Она чувствовала себя как в стеклянном лабиринте, за которым наблюдают чужие глаза.
Спасение пришло на следующий день, вернее, предлог для спасения. Отец, Виктор Леонидович, за завтраком сказал:
— Алиса, нужно съездить на объект в Новой Москве. Там задержка с поставкой мрамора для отделки лобби. Твой вкус нужен — выбери замену из образцов. Данила отвезёт.
Это был шанс. Вырваться. Увидеть его. Поговорить.
На объекте — высоченной бетонной коробке будущего бизнес-центра — пахло пылью и строительной химией. Алиса механически выбирала между образцами камня, слушая занудные пояснения прораба. Данила стоял рядом, его взгляд блуждал по стройплощадке, оценивая обстановку. Когда прораб отошёл принимать звонок, Алиса не выдержала.
— Я нашла в комнате… фигурку. Ворона.
Он резко повернулся к ней, глаза сузились.
— Где именно?
— На столе. И записка.
— Покажите.
Она достала из сумки записку, спрятанную в паспорт. Он взял её, не касаясь пальцами краёв, изучая почерк.
— Это не компьютерный шрифт. Это рука. Пожилая, дрожащая, но… с характером. — Он поднял на неё взгляд. — Вы никому не говорили?
— Только вам.
— Хорошо. Держите это при себе. И… будьте осторожнее с личными вещами. И с доверием.
Он говорил так, будто знал что-то, но не договаривал. От этого стало ещё страшнее.
— Данила… что мне делать? — голос её сорвался, в нём послышались слёзы от беспомощности.
Он посмотрел на неё, и в его глазах что-то дрогнуло. Суровая маска на мгновение спала.
— Вы уже делаете. Вы задаёте вопросы. Вы видите. Это больше, чем делают большинство в вашей… клетке. Держитесь за это. За своё зрение. И… — он сделал паузу, — и если будет совсем невмоготу, дайте знать. Я найду способ вас вытащить. Хоть на час.
«Вытащить». Это слово прозвучало как обет. Как манок вольного ветра, о котором шептала цыганка.
Их возвращение задержалось из-за пробок. В салоне темнело. Алиса, глядя на его профиль, освещённый неоновыми огнями машин, спросила:
— Данила… а вы сами? Вы счастливы?
Он усмехнулся, коротко и беззвучно.
— Счастье… Я забыл, что это такое. После армии, после… некоторых событий, остаётся только долг. Чувство, что ты должен быть здесь. Сейчас. Защищать. Иногда этого достаточно.
— А любовь? — сорвалось у неё, и она тут же пожалела.
Он долго молчал, глядя на дорогу.
— Любовь — это роскошь для тех, у кого есть что терять, кроме жизни. У меня есть только жизнь. И долг. — Он посмотрел на неё в зеркало. — А у вас есть всё. Кроме права всё потерять.
Это было настолько точно, что больно резануло. Она отвернулась к окну, чтобы он не видел навернувшихся слёз. В этот момент её телефон завибрировал. Новое сообщение. От Марка. **«Где ты? Мать говорит, ты ещё не дома. Не начинай свои игры, Алиса. Я не люблю, когда меня игнорируют.»** Следом — фото. Он сидел в баре, к нему на колени присела та самая рыжая девушка с итальянской вечеринки. Он улыбался в камеру. Вызов.
Ярость, горячая и незнакомая, поднялась в ней. Не ревность. Унижение. И острая, физическая тоска по чему-то настоящему. По честности. По простоте. По тишине леса и твёрдому взгляду человека, который не лжёт.
Она не заметила, как машина остановилась у её дома.
— Мы приехали, — тихо сказал Данила.
Она не двигалась. Смотрела на освещённые окна особняка — свою позолоченную гробницу.
— Я не могу туда, — прошептала она. — Я не могу.
— Вам придётся, — его голос был жёстким, но не жестоким. — Сейчас. Иначе будет хуже. Но помните — вы не одна. Держитесь.
Она глубоко вдохнула, собрала всю волю и открыла дверь. Перед тем как выйти, обернулась:
— Спасибо. За сегодня. За… всё.
— Всегда к вашим услугам, — повторил он свою формулу, но на этот раз в этих словах был другой оттенок. Почти… личный.
Она вошла в дом. В холле её ждала мать.
— Наконец-то. Марк звонил, вне себя. Где ты шлялась?
— На объекте. Вы же сами сказали.
— Не умничай. — Ольга Сергеевна подошла ближе, её глаза, как рентген, прощупывали дочь. — И прекрати эти уединённые поездки с водителем. Это неприлично. Люди могут подумать не то.
— А что они могут подумать, мама? — с вызовом спросила Алиса, и сама удивилась своей смелости. — Что у меня есть хоть один человек, который говорит со мной честно?
Рука матери взметнулась и звонко шлёпнула её по щеке. Удар был несильным, но унизительным до слёз.
— Чтобы я больше не слышала подобного! Ты — невеста Марка Строганова! Твоё место — рядом с ним, а не в машине с наёмником! Тебя окружают сплетни, Алиса! Эти анонимные письма, твоя нервозность… Отец уже думает о том, чтобы приставить к тебе не только водителя, но и… сопровождающую сиделку. Для твоего же спокойствия. Поняла?
Угроза висела в воздухе, холодная и реальная. «Сопровождающая» — значит, тюремный надзиратель. Они отнимут у неё последние крохи свободы. И, возможно, её молчаливого союзника.
Поднявшись в свою комнату, Алиса заперлась. Она стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу окна, и смотрела, как внизу, у ворот, фары Maybach медленно гаснут, и машина Данилы уезжает в ночь. Ветер за окном действительно поднялся. Он гудел в водосточных трубах, стучал веткой о стекло. «Ветер унесёт твою душу…»
Но теперь, сквозь страх, в ней родилось новое чувство — упрямое, опасное желание. Желание не дать ветру унести её душу. Желание поймать этот ветер и самой решить, куда он её понесёт. Даже если это будет в пропасть. Это было её решение. Её первый настоящий выбор за много лет. И он был связан с человеком, чьи серые глаза видели правду. И чьё молчаливое присутствие стало для неё якорем в бушующем море лжи. Запретный ветер начинал дуть внутри неё, и остановить его было уже невозможно
Продолжение по ссылке ниже
Начало истории по ссылке ниже
Не скупитесь на поддержку в виде донатов по ссылке ниже, лайки и ваши комментарии нужны каналу как воздух)) Спасибо вам, друзья мои