Субботнее утро началось не с будильника, а с солнечного луча, который нагло пробрался сквозь щель в плотных шторах и щекотал нос. Лена открыла один глаз, посмотрела на часы — половина десятого — и сладко потянулась. Еще год назад такое пробуждение казалось непозволительной роскошью. Тогда ее утро начиналось в семь, даже в выходные, под звуки новостей, которые громко включал Олег, и с неизменной вахты у плиты. Олегу требовались блинчики, или сырники, или омлет с тремя видами начинки, причем обязательно свежий, с пылу с жару.
Сейчас же в квартире царила благословенная тишина. Не пугающая, а уютная, обволакивающая, пахнущая чистотой и спокойствием. Лена откинула одеяло, спустила ноги на пушистый ковер и улыбнулась своему отражению в зеркале шкафа-купе. За этот год она изменилась. Ушла суетливость из движений, исчез затравленный взгляд, разгладилась морщинка между бровями. Она наконец-то научилась жить для себя, а не быть обслуживающим персоналом для «творческой личности», коим считал себя её бывший супруг.
Кухня встретила хозяйку блеском начищенных поверхностей. Лена неспешно засыпала зерна в кофемашину, слушая, как техника начинает свое деловитое урчание. Пока варился кофе, она подошла к окну. Двор уже жил своей жизнью: мамочки катили коляски, кто-то выгуливал собак, сосед прогревал машину. Обычная жизнь, частью которой она снова стала, выбравшись из затяжной депрессии.
Развод был грязным. Не юридически — по решению суда Лене оставили ипотечную квартиру с обязательством выплатить Олегу его долю деньгами, что она и сделала, подписав окончательное соглашение. Делить им, по сути, было больше нечего. Грязным он был эмоционально. Олег уходил не просто к другой женщине, он уходил с помпой, обвиняя Лену во всех смертных грехах: и вдохновлять она не умеет, и быт ее заел, и постарела она раньше времени. А то, что Лена работала на двух работах, пока он искал себя в фотографии, дизайне и даже блогинге, как-то забылось.
«Ты стала скучной, Ленка. А Марина — она как фейерверк», — бросил он тогда, собирая чемоданы.
Лена помнила, как сидела потом на кухне, глядя на пустые полки в шкафу, где раньше лежали его вещи, и не могла даже заплакать. Слезы пришли позже, когда позвонила Тамара Петровна, мама Олега. Лена, по наивности, ждала поддержки. Все-таки пять лет она называла эту женщину «мамой», возила ее по врачам, сажала с ней огород на даче, слушала бесконечные истории про ее молодость.
Но Тамара Петровна позвонила не утешать.
— Лена, там у тебя осталась вафельница, которую я дарила вам на третью годовщину, — без приветствия заявила свекровь. — И набор полотенец льняных. Ты собери это все, Олег заедет, заберет. Ему сейчас нужнее, они с Мариночкой квартиру обустраивают. А тебе зачем? Ты все равно не готовишь толком.
В тот момент что-то внутри Лены надломилось. Она молча собрала коробку, выставила ее за дверь и сменила замки в тот же вечер. С тех пор прошел год. Год терапии, год восстановления самооценки, год, за который она ни разу не слышала голоса бывшей родни.
Кофемашина пискнула, сообщая о готовности напитка. Лена взяла любимую большую кружку, вдохнула горьковатый аромат и сделала первый глоток. Идеально.
Внезапный, требовательный звонок в дверь заставил ее вздрогнуть. Кофе плеснул через край, обжигая пальцы. Лена выругалась про себя, поставила кружку на стол и прислушалась. Может, ошиблись? Или рекламщики ходят?
Звонок повторился. Настойчивый, длинный, бесцеремонный. Так звонят только люди, уверенные, что их обязаны ждать в любое время суток.
Лена вытерла руки полотенцем и пошла в прихожую. Глянула в глазок и застыла. На лестничной клетке стояла Тамара Петровна.
Она мало изменилась. Все то же пальто цвета верблюжьей шерсти, все та же монументальная прическа, залаченная так, что ей не страшен любой ураган, и то же выражение лица — смесь брезгливости и вечного недовольства миром. Рядом с ней на полу стояли какие-то объемные, грязные мешки.
Первым порывом было не открывать. Уйти на кухню, включить музыку и сделать вид, что ее нет дома. Но Лена знала Тамару Петровну — та будет звонить до посинения, а потом начнет колотить в дверь кулаками, подняв на уши всех соседей. Да и прятаться в собственной квартире — это позиция жертвы, с которой Лена распрощалась.
Она глубоко вздохнула, расправила плечи и повернула замок.
— Ну наконец-то! — голос бывшей свекрови зазвучал еще до того, как дверь полностью открылась. — Я уж думала, ты там умерла или оглохла. Звоню битых пять минут!
Тамара Петровна шагнула через порог, тесня Лену массивным бедром.
— Здравствуйте, — холодно произнесла Лена, не делая попытки пропустить гостью дальше коврика. — Что-то случилось?
— Случилось, не случилось... Разговор есть, — свекровь, не разуваясь, двинулась прямо по коридору в сторону кухни. На ее ботинках были куски уличной грязи — весна в этом году выдалась ранняя и слякотная.
Лена с ужасом смотрела на черные следы, остающиеся на ее светлом ламинате.
— Тамара Петровна! — окликнула она. — У меня не принято ходить в обуви.
Женщина остановилась, обернулась и смерила бывшую невестку уничижительным взглядом.
— Ой, не сахарная, растаешь? Помоешь потом, руки не отвалятся. У меня дело срочное, не до этикета.
Она прошла на кухню и по-хозяйски опустилась на стул — тот самый, на котором любила сидеть раньше, когда приезжала с ревизией. Лена стиснула зубы, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение, но пошла следом. Ей было интересно, что заставило эту женщину явиться сюда спустя год молчания.
— Итак, — Тамара Петровна положила на стол пухлую сумку. — Мне нужна твоя помощь. И не просто помощь, а, так сказать, техническая поддержка.
— Поддержка? — переспросила Лена, прислонившись к косяку двери и скрестив руки на груди. Садиться за один стол с этой женщиной ей не хотелось.
— Именно. Видела мешки у двери? Это конский навоз. Самый лучший, перепревший, я его у частника на другом конце города с трудом выбила. Дефицит страшный! А сейчас время рассаду высаживать, землю удобрять.
Лена моргнула. Ситуация становилась все более сюрреалистичной.
— И при чем здесь я?
— Как при чем? — искренне удивилась свекровь. — До дачи сорок километров. На такси такое не повезешь — водители нос воротят, да и дорого. А у тебя машина вместительная, багажник большой, и, главное, ты все равно в выходные без дела сидишь.
Лена почувствовала, как брови сами ползут вверх.
— Подождите. Вы хотите, чтобы я в свой выходной повезла навоз на вашу дачу?
— Ну не себе же! Конечно, на мою.
— Тамара Петровна, у вас есть сын. У Олега есть машина, отличный кроссовер, который мы, кстати, покупали еще в браке. Почему он не может отвезти маме удобрения?
Лицо свекрови мгновенно изменилось. С него слетела маска деловитости, и появилось выражение вселенской скорби, которое Лена хорошо помнила. Такое лицо Тамара Петровна делала, когда у нее «подскакивало давление» ровно в тот момент, когда Лена и Олег собирались в отпуск.
— Ох, Лена... Ты же ничего не знаешь. Олежек сейчас очень занят. У него сложный период. Мариночка, девочка моя, она ведь в положении. Ждет ребеночка.
Свекровь сделала паузу, явно ожидая, что Лена побледнеет или расплачется от этой новости. Но Лена лишь спокойно кивнула. Сплетни долетали до нее через общих знакомых, так что новость не стала ударом.
— Поздравляю. Но как беременность Марины мешает Олегу отвезти мешки?
— Ты что, не понимаешь? — возмутилась Тамара Петровна. — У Мариночки жуткий токсикоз! Она реагирует на любые запахи! Если Олег положит навоз в свою машину, запах въестся в обшивку. Мариночка не сможет там ездить, ей будет плохо. А Олегу ее возить по врачам, на анализы... Он ее бережет, пылинки сдувает!
— Значит, машину Олега мы бережем, — медленно проговорила Лена, чеканя каждое слово. — Нервы Марины мы бережем. А я, по-вашему, должна превратить свою машину в навозовоз, потому что мне беречь некого и нечего?
— Ну зачем ты утрируешь? — поморщилась свекровь. — Постелешь клеенку, проветришь потом. Делов-то. Зато поможешь семье. Все-таки не чужие люди были. И потом, ты должна понимать мое положение. Я женщина пожилая, мне эти мешки на электричке не утащить. А урожай пойдет — я тебе огурчиков дам, варенья баночку...
— Огурчиков? — Лена не выдержала и рассмеялась. Это был не веселый смех, а холодный, колючий. — Вы выгнали меня из своей жизни, требовали вернуть подарки, даже полотенца, а теперь предлагаете банку огурцов за то, чтобы я провоняла свой салон навозом ради комфорта вашего сына и его новой жены?
— Ты чего завелась? — Тамара Петровна насупилась. — Я к тебе по-человечески пришла. Думала, ты умнее стала, добрее. А ты все такая же эгоистка. Только о себе думаешь. Вот поэтому Олег от тебя и ушел! Потому что ты сухая, как вобла! А Марина — она мягкая, она женщина, она мать будущая!
— Хватит! — Лена резко оттолкнулась от косяка.
Она смотрела на эту женщину, и в этот момент ее цинизм убил последние остатки уважения к ее возрасту. Перед ней стояла не грозная матриарх семьи, которой она боялась пять лет, а просто наглая, невоспитанная особа, привыкшая ехать на чужой шее.
— Я целый год залечивала раны после предательства её сына, — тихо, но отчетливо произнесла Лена, глядя прямо в глаза свекрови. — Я собирала себя по кускам. Я училась жить заново. И вдруг на пороге появляется она с требованием: «Ты должна мне помочь, сын-то занят!».
Тамара Петровна открыла рот, чтобы перебить, но Лена не дала ей такой возможности.
— Вы хоть понимаете, как это выглядит со стороны? Ваш сын меня предал. Вы меня унизили при расставании. А теперь вы приходите и говорите, что я должна служить вам, потому что новую семью Олега нужно оберегать от трудностей. А я, значит, расходный материал? Тягловая лошадь?
— Да ты должна быть благодарна, что мы тебя вообще в семью приняли! — взвизгнула свекровь, багровея лицом. — Голуба ты наша, из провинции! Если бы не Олег, где бы ты была?
— Я купила эту квартиру сама, — жестко напомнила Лена. — А его я когда-то устроила через своих клиентов на ту самую работу, где всё и началось. Я зарабатываю в два раза больше вашего сына. Так что давайте не будем про благодарность.
Тамара Петровна встала. Стул с противным скрежетом проехал по полу.
— Значит, отказываешься? — процедила она. — Ну смотри, Лена. Земля круглая. Приползешь еще. Захочешь общения, когда совсем одна завоешь в четырех стенах. А мы не примем. Олег очень расстроится, когда узнает, как ты с матерью обошлась.
— Пусть расстраивается, — равнодушно пожала плечами Лена. — Мне плевать. И на него, и на его расстройства, и на ваши манипуляции.
— Ты... ты просто завистливая, злобная баба! — выплюнула свекровь, хватая свою сумку. — Бог тебя накажет!
Она двинулась к выходу, громко топая, будто стараясь причинить полу как можно больше вреда. В коридоре она остановилась у своих драгоценных мешков с удобрениями.
— И что мне теперь с этим делать? Я такси отпустила!
— Это ваши проблемы, Тамара Петровна. Вызывайте другое. Или звоните сыну. Пусть постелит клеенку в свой драгоценный салон и везет маму на дачу.
— Хамка! — рявкнула свекровь. — Открывай дверь!
Лена подошла к двери, распахнула ее настежь.
— Забирайте свои мешки и уходите.
Тамара Петровна, кряхтя и сыпля проклятиями, начала вытаскивать мешки на площадку. Лена стояла и смотрела, не делая ни малейшей попытки помочь. Раньше бы совесть ее загрызла. «Как же так, пожилой человек тяжести таскает». Сейчас она чувствовала только брезгливость и желание проветрить помещение.
Когда последний мешок оказался за порогом, Тамара Петровна выпрямилась, тяжело дыша, и попыталась напоследок ужалить:
— Сгниешь ты здесь одна, помяни мое слово. Никому ты не нужна.
— Ваш сын занят, а я вам чужая, — спокойно ответила Лена. — Дверь за вашей спиной!
Она не стала хлопать дверью. Она закрыла ее плотно, уверенно, провернула замок на два оборота и накинула цепочку. Щелчок металла прозвучал как финальная точка в этой затянувшейся пьесе абсурда.
Лена прислонилась лбом к прохладной поверхности двери и закрыла глаза. Сердце билось ровно. Руки не дрожали. Никакой истерики, никаких слез. Только огромное, звенящее чувство облегчения. Словно она наконец-то сбросила тот самый мешок с камнями, который тащила на гору.
Она открыла глаза и посмотрела на пол. Грязные следы тянулись через весь коридор, уродливые черные кляксы на светлом фоне.
— Ну что ж, — сказала она вслух, и ее голос прозвучал звонко и весело в пустой квартире. — Пора наводить порядок.
Она сходила в ванную, набрала ведро горячей воды, добавила туда щедрую порцию средства с ароматом морского бриза. Взяла тряпку — не швабру, ей хотелось сделать это руками, прочувствовать каждый сантиметр очищающегося пространства.
Лена мыла пол, и с каждым движением тряпки вода в ведре становилась черной, а пол — чистым. Она смывала не просто уличную грязь. Она смывала остатки прошлого. Смывала слова о том, что она «скучная», смывала упреки свекрови, смывала свои страхи и комплексы.
Когда она закончила, квартира сияла. Воздух был свежим. Лена вылила грязную воду в унитаз, с наслаждением нажала кнопку смыва, наблюдая, как водоворот уносит прочь всю муть.
Вернувшись на кухню, она увидела свой недопитый кофе. Он, конечно, совсем остыл, но выливать его не хотелось. Она сделала глоток. Холодный кофе оказался на удивление вкусным, с нотками шоколада, которые она раньше не замечала из-за горячей температуры.
Она взяла телефон. В списке пропущенных висел один звонок с незнакомого номера — видимо, таксист, которого пыталась вызвать свекровь. Лена открыла контакты, нашла номер «Тамара Петровна» и, не колеблясь ни секунды, отправила его в черный список. Затем нашла номер Олега. Палец завис над экраном на мгновение. А вдруг что-то важное?
«Нет, — подумала Лена. — Важное у меня теперь здесь. В этой квартире. В моей жизни».
Она заблокировала и его.
Солнце все так же ярко светило в окно, заливая кухню светом. День только начинался. Впереди были выходные, целых два дня абсолютной свободы. Можно поехать в парк и кормить уток. Можно записаться на массаж. А можно просто дочитать книгу, лежа в ванной с пеной.
Лена улыбнулась. Она была дома. Она была у себя. И этого было более чем достаточно для счастья.