Квартира сохранила в себе день: запах топлёного масла, укропа, свежего хлеба. И ту особую, плотную сырость, что просачивается в стены осенью, когда батареи ещё молчат, а на кухне уже надышали, наварили. Я сняла фартук, ещё тёплый от плиты, повесила на крючок и подошла к окну. За стеклом — темнота и слякоть, но жёлтый свет фар, выхватывающий из мрака лужи и покосившийся забор, я узнала сразу. Иномарка. Серая. Наша.
Андрей вернулся.
На этот вечер у меня были не надежды — планы. Выстроенные, как кирпичная кладка, выстраданные. День зарплаты. Плюс квартальная премия, которую он обещал принести целиком. Цель, к которой мы шли три года, отказывая себе во всём — в отпуске у моря, в новой зимней одежде, в праве на каприз, — была на расстоянии вытянутой руки.
Я засыпала и просыпалась с одной и той же картинкой: рабочие сбивают старую, пузырящуюся плитку в ванной, выносят на лестничную клетку тяжёлую чугунную ванну с отбитой эмалью, а на её месте расцветает сверкающий белый прямоугольник душевой кабины и благородный матовый керамогранит. Я знала его артикул наизусть. Каталог с загнутыми углами лежал в тумбочке — на странице сорок семь я три года назад обвела цену красным маркером.
Лязгнул замок.
Я вышла в прихожую, поправила волосы, встретила собственное отражение в зеркале улыбкой.
— Привет! Я уж начала волноваться. Картошка стынет. С корочкой, как ты любишь.
Он стоял на коврике, не двигаясь. В одной руке — пакет из «Пятёрочки», в другой — потрёпанная рабочая сумка. Стоял так, будто переступил не порог дома, а черту, за которой начинается что-то необратимое. Плечи поджаты, взгляд скользит по стенам, по полу, избегая моих глаз. На лбу, под редкими прядями волос, блестит испарина.
— Привет, Маш, — голос звучит глухо, будто из пустой комнаты.
Он наклоняется, чтобы расшнуровать ботинки, но шнурок запутывается, и он дёргает ногой с внезапной, несвойственной ему злостью.
— Пробки. И к маме заезжал.
— К Тамаре Ильиничне? Опять давление?
— Нет. То есть да. Но не только. Там… всё сложно.
Он проходит на кухню, не сняв куртку, не зайдя в ванную помыть руки. Это первое звено в цепи странностей. Андрей — педант. Теперь он просто рухает на табурет, сгорбившись, будто невидимая ноша давит ему на затылок.
— Руки помой. И садись.
Я ставлю перед ним тарелку. Картофель дымится, рядом лежит тёмно-зелёный солёный огурец.
— Ты же голодный.
Он механически встаёт, включает воду, споласкивает ладони, вытирает их о джинсы и снова садится. Берёт вилку. Вертит её в пальцах, ковыряет еду, но так и не подносит ко рту.
— Андрей. Что случилось?
Молчание.
— Дрался? Штраф? Работа? Говори. Вместе разберёмся.
Он молча лезет в сумку. Я ожидаю увидеть конверт или телефон с уведомлением из банка. Но он вытаскивает толстую пластиковую папку. Кладёт её на стол. Рядом с тарелкой. На верхнем листе краснеет штамп: «ДОСУДЕБНАЯ ПРЕТЕНЗИЯ». Фамилия — наша. Инициалы — чужие.
— Лена?
Где-то глубоко внутри, под рёбрами, что-то холодное и тяжёлое начинает медленно разворачиваться.
— Да.
И прорывает. Слова хлынули потоком, перебивая друг друга, спотыкаясь.
— Микрозаймы. Много. Сначала на телефон, потом на Сочи с подружками, потом чтобы старые долги закрыть… Проценты — грабёж. Набежало под шестьсот тысяч. Коллекторы маму терроризируют, звонят, стучат в дверь. Но это цветочки, Маш.
Он замолкает, задыхаясь.
Я молчу.
Мои руки лежат на коленях — потрескавшаяся кожа, коротко остриженные ногти, шрам от ожога на запястье. Десять лет я мыла чужую посуду, вытирала чужие столы, улыбалась чужим людям. Три года из этих денег мы откладывали каждую купюру.
— Дальше.
— Она… справку подделала. О доходах. Чтобы последний кредит получить. Фирму липовую указала, печать в компьютере сделала. Банк подал заявление в полицию. Ей пришёл запрос. Юрист говорит, если до понедельника не погасить долг и не договориться об отзыве заявления — будет уголовное дело. Мошенничество. Тюрьма. Ей тридцать два, Маша. Тюрьма!
— Тридцать два.
Я пробую это слово. Оно горькое, как хинин.
— Мне тридцать, Андрей. Я с двадцати работаю. Три года я не видела моря, донашиваю сапоги, которые дважды чинила. А твоя сестра загорала в Сочи. На чужие деньги. На мои, выходит, деньги.
— Ты что, счёт ведёшь?!
Он поднимает голову, и в его глазах вспыхивает та жалкая, защитная злость, что бывает у людей заведомо неправых.
— Ты сапоги с тюрьмой сравниваешь? Речь о жизни человека! О моей сестре!
— Что ты предлагаешь?
Мой голос ровный, чужой. Я откладываю вилку.
— Я не предлагаю. Решил уже. Мы должны помочь.
Он лезет в карман куртки, достаёт пустой кошелёк, шлёпает им по столу.
— Маме отдал. Почти всё. Зарплату и премию. Коллекторов этим на пару дней отсрочил. Но надо закрывать основной долг. Срочно.
Тишина в кухне становится густой, осязаемой. Только холодильник заурчал, вступая в свою вечную, одинокую работу.
Горло сжимается — я не могу проглотить картошку, которую только что положила в рот. Приходится выплюнуть в салфетку.
— Ты отдал нашу зарплату?
Я спрашиваю тихо, с усилием удерживая внутри поднимающуюся волну.
— На что мы жить будем? На что есть? За квартиру платить? Мне на работу пешком ходить?
— Маша, ну что за мелочность!
Он морщится, будто я сказала нечто пошлое.
— У родителей твоих займём. Главное — Лену вытащить. Придётся снять со счёта. И на ванну, и резервный фонд.
Я смотрю на него и не узнаю. Передо мной сидит не муж, а испуганный мальчик, заложник своей крови, своей матери, своей безалаберной сестры. Он готов сжечь наш общий дом, чтобы согреть их.
— Нет.
— Что?
Он не понимает.
— Денег не дам. Ни на ванну, ни из резерва.
Он опешивает. Ожидал, видимо, слёз, истерики, слабости. Моё холодное, твёрдое отрицание в его сценарий не вписывается.
— Ты с ума сошла? Её посадят!
— По закону посадят. Она взрослый человек. Она знала, что делает, подделывая документы. Почему я должна платить за её глупость своей мечтой? Своим будущим?
— Мы семья!
Он ударяет ладонью по столу. Звонко прыгает солонка.
— Сегодня ты, завтра — тебе!
— Мне?
Я усмехаюсь, и звук этот сухой, как щепка.
— Вспомни, Андрей, когда твоя семья мне помогала? Когда я с воспалением лёгких лежала, твоя мама боялась заразиться, даже пакет с лекарствами под дверь не принесла. А когда на первый взнос по ипотеке не хватало, мои родители-пенсионеры последнее отдали. В это время твоя Лена в кредит шубу покупала.
— Не смей в чужой карман лезть!
— Это мой карман, Андрей! Ты хочешь в него залезть, чтобы дыру от её долгов заткнуть!
Он вскакивает, шагает по тесной кухне. Лицо покрывается красными пятнами.
— Живу с чёрствой, бездушной бабой. Тебе кафель важнее родной крови. Ладно. По-хорошему не вышло.
Он вытаскивает телефон, набирает номер. Пальцы дрожат.
— Мам? Да. Я дома. Маша… не хочет. Говорит, ремонт важнее.
Пауза.
Потом он включает громкую связь.
— Дай трубку.
Голос свекрови спокоен. Пугающе спокоен. В нём нет ни истерики, ни просьбы. Это голос приговора. Железный, холодный.
Я беру телефон.
— Я вас слушаю, Тамара Ильинична.
— Мария, твоя позиция мне ясна. Глупая и недальновидная. Если Ленку осудит суд, это клеймо на всю семью. И на карьере Андрея скажется.
Она делает паузу.
— Ты понимаешь ведь, что он никогда тебе этого не простит? Он будет просыпаться каждое утро, зная, что его сестра в колонии из-за твоих плиточек для ванной.
— Это не плитки. Это три года нашей жизни. Его и моей.
— Не прикидывайся бедной. Молодые, ещё наработаете. А у Лены жизнь рушится. Слушай сюда. Или ты сейчас даёшь Андрею карту и переводишь деньги, или ты нам не семья. Я сделаю так, чтобы он от тебя ушёл. Ему не нужна предательница. Андрей, ты слышишь?
— Слышу, мам.
В его взгляде на меня появляется что-то мстительное, ожидающее.
— Если не даст денег — собирай вещи и домой. Сейчас же. Она эгоистка. Мы справимся. Но ты с ней жить не будешь.
Андрей выпрямляется, получив наконец чёткий приказ. Он смотрит на меня: ну, сейчас? Сейчас затрепещешь?
В этот момент во мне что-то окончательно обрывается.
Я вспоминаю, как три года назад мы сидели на этой же кухне и считали монеты — я высыпала мелочь из кошелька после смены, он доставал заначку из кармана куртки. Как я отказывалась от кофе с коллегами, а он ездил на работу на автобусе, экономя на бензине. Как мы пересчитывали купюры перед сном и откладывали их в конверт с надписью «Ванная. Наша мечта».
Уходит страх остаться одной.
Уходит жалость.
Уходит привычка быть удобной.
Я вижу наше будущее с предельной ясностью: вечные долги Лены, вечные манипуляции его матери, и он — вечный мальчик, таскающий из нашего дома всё, что плохо лежит, чтобы отдать в их ненасытную, вечно требующую яму. Не будет ни ванной, ни детей. Будет только это.
Я глубоко вдыхаю воздух, пропитанный запахом нашего неудавшегося уюта.
— Вы всё сказали, Тамара Ильинична?
— Всё. Жду перевод.
— Ждите.
Я говорю спокойно.
— Ждите ответа из полиции. Моего там не будет.
Я смотрю прямо на мужа.
— Ни копейки. Пусть судят. А насчёт развода — не беспокойтесь. Я оформлю всё сама.
Я сбрасываю вызов, протягиваю ему телефон.
— Поезжай, раз мама велела.
Он моргает. Рыба на берегу.
— Ты… из-за денег? Семью рушишь?
— Ты её разрушил. Когда принёс сюда их долги. Когда поставил меня перед выбором: они или я. Ты уже сделал свой выбор.
— Маш, подожди…
Голос его становится заискивающим, жидким. Он делает шаг ко мне.
— Мама погорячилась… Давай хоть половину… Я кредит потом возьму…
Я отступаю.
— Собирай вещи.
— Куда я ночью пойду? Морось!
— Туда, где тебя ждут. Спасай свою семью. Продавай машину, бери займы, паши на трёх работах. Но меня и моих денег в этой истории больше нет.
Я выхожу в прихожую. Достаю с антресолей большую спортивную сумку, швыряю её ему.
Он собирается долго, шумно, демонстративно. Ждёт, что я сломаюсь.
Я сижу на диване, гляжу в стену, на отклеившийся угол обоев. «Надо будет переклеить. Сама».
Внутри не пустота, а тишина. Та, что наступает после урагана, когда выброшено всё лишнее.
Уже в дверях он оборачивается.
— Пожалеешь. Одна.
— Справлюсь. Ключи на тумбу.
Он швыряет связку, ключи звякают о дерево. Дверь захлопывается с таким грохотом, что с потолка сыплется пыль.
Я подхожу, поворачиваю ручку старой ночной задвижки. Тяжёлый, уверенный щелчок.
Заслон закрыт.
Возвращаюсь на кухню. Открываю форточку настежь. Холодный, влажный ноябрьский воздух вриваетсявается внутрь, сметая запах ужина, сметая запах скандала, сметая сам его след.
Выбрасываю нетронутую картошку. Завариваю чай. Телефон пискнул — реклама от банка. Я удаляю её. Захожу в приложение. Сумма на накопительном счёте нетронута. Цельна. Моя.
Достаю из тумбочки старый каталог, раскрываю на странице сорок семь. Матовый керамогранит цвета светлого мрамора. Цена, обведённая красным три года назад. Провожу пальцем по затёртой глянцевой бумаге.
Делаю глоток чаю.
Завтра предстоит многое: звонки, объяснения, поход к юристу. Но это уже завтрашний день. И он только мой.
Впервые за долгие годы — только мой.