Марина провела ладонью по шероховатой обивке нового дивана. Бархат был приятным на ощупь, прохладным и, главное, своим. Их квартира досталась им дорогой ценой — эта мысль пульсировала в висках каждый раз, когда она смотрела на платежки за коммунальные услуги или вспоминала последние пять лет. Это были годы тотальной экономии: вместо отпуска на море — ремонт своими руками, вместо походов в ресторан — домашние ужины из гречки и курицы по акции, вместо модной одежды — аккуратная носка того, что куплено еще до свадьбы.
Они с Антоном выгрызали эти квадратные метры у банка, у обстоятельств, у самой судьбы. Квартира была оформлена на Марину, но каждый рубль в неё вложен общим трудом и потом. Двухкомнатная квартира в спальном районе казалась дворцом после тесной съемной студии. И вот, когда последний взнос был внесен, а в гостиной наконец появилась нормальная мебель, раздался звонок.
На экране высветилось: «Лариса (Сестра)». Марина поморщилась, но трубку взяла.
— Маришка, привет! — голос золовки был слишком громким, напористым, он, казалось, заполнял собой все пространство кухни. — Слышала, вы ипотеку закрыли? Ну, богатеи теперь! Поздравляю!
— Спасибо, Лариса, — сдержанно ответила Марина, чувствуя подвох. — Стараемся.
— Слушай, дело есть. Важное. Ленка моя, умница, решила в город перебираться. В колледж поступила, на дизайнера. Представляешь? Талантище у девки, вся в меня!
Марина прикрыла глаза. Лена, девятнадцатилетняя дочь Ларисы, «искала себя» уже третий год. То курсы визажа, то попытка стать блогером, то маникюр на дому, который закончился жалобами клиенток на порезы.
— Рада за Лену, — нейтрально произнесла Марина.
— Так вот, — Лариса перешла в наступление, не давая вставить и слова. — Общагу им дают какую-то жуткую, на другом конце города. Я туда свою девочку не пущу, там наркоманы одни и грязь. А снимать сейчас — сама знаешь, цены космос. Вы же теперь свободны от долгов, места у вас в двушке навалом. Пусть Леночка у вас перекантуется. Первое время, пока на ноги не встанет. Она тихая, помощница, вы её и не заметите!
— Лариса, это неудобно, — твердо начала Марина, глядя на мужа, который застыл с бутербродом в руке, делая вид, что его тут нет. — Мы только начали жить для себя. У нас спальня и зал, лишней комнаты нет.
— Ой, да брось! В зале диван огромный, я по фото видела. Антон не против, я с ним уже говорила! Это и его племянница, между прочим! Родная кровь!
Марина медленно перевела взгляд на мужа. Антон виновато опустил глаза и начал крошить хлеб на тарелку.
— Мы обсудим это и перезвоним, — отрезала она и нажала отбой.
Тишина на кухне стала тяжелой, давящей.
— Ты знал? — спросила она тихо.
— Марин, ну Лариса звонила вчера... Плакала, просила. Говорит, денег нет совсем, а Ленке учиться надо. Ну не чужие же люди. Это всего на месяц-два, пока она работу не найдет. Я обещаю, я с ней поговорю, будут строгие правила.
— Антон, ты же знаешь Лену. Она не будет работать. Она сядет нам на шею.
— Дай ей шанс. Пожалуйста. Иначе Лариса мать настропалит, начнется опять: «зазнались, родню забыли». Мне этого давления вот тут хватает, — он провел ребром ладони по горлу.
Марина сдалась. Не потому что хотела помочь, а потому что видела: Антон боится конфликта с семьей больше, чем дискомфорта в собственном доме. Это была её ошибка — промолчать и кивнуть.
Лена приехала в воскресенье вечером. Она ввалилась в квартиру, неся перед собой не учебники и скромную сумку, а два огромных чемодана и запах тяжелых, сладких духов, от которых в узкой прихожей сразу стало нечем дышать.
— Приветики! — она скинула кроссовки, даже не расшнуровав их, и прошла в комнату в уличной одежде, плюхнувшись на тот самый бархатный диван. — Уф, ну и этаж у вас. Дядь Антон, тащи чемоданы, там косметика, не побей!
Марина стояла в дверях, скрестив руки на груди.
— Лена, здравствуй. Давай сразу договоримся о правилах. У нас разуваются у порога. В уличной одежде на диван не садятся. И посуду за собой моем сразу.
Девушка закатила глаза так картинно, словно её попросили решить уравнение по высшей математике.
— Теть Марин, вы чего такая напряженная? Я с дороги, устала. Расслабьтесь, я же не свинья какая-то.
Жизнь «не свиньи» началась с того, что зал перестал быть местом отдыха. Теперь это была территория Лены. Диван был постоянно разобран, застелен несвежим постельным бельем, которое она ленилась убирать в ящик. На журнальном столике росли горы ватных дисков, флаконов с лаком, кружек с недопитым кофе и фантиков.
Утро Марины теперь начиналось не с кофе, а с очереди в ванную. Лена запиралась там на сорок минут, включая воду на полную мощность.
— Лена, нам на работу к девяти! — стучал в дверь Антон.
— Я сушусь! Имейте терпение! — доносилось из-за двери недовольное бурчание.
Когда Марина наконец попадала в ванную, зеркало было забрызгано, на полочке царил хаос, а её дорогой крем для лица, который она экономила и наносила по капле, стоял открытым, со следами чьих-то пальцев внутри.
— Лена, ты брала мой крем? — спросила Марина вечером.
— Ой, да, чуть-чуть попробовала. У меня кожа сохнет от вашей воды. А что, жалко? Он же у вас почти полный был. Мама говорила, вы хорошо зарабатываете, еще купите.
— Это личная вещь, Лена. Не трогай мои полки.
— Больно надо, — фыркнула племянница, утыкаясь в телефон. — Душная вы, тетя Марина.
Время шло. Учеба в колледже, судя по всему, заключалась в просмотре сериалов до трех ночи. Звук работающего телевизора пробивался даже через закрытую дверь спальни. Когда Марина выходила сделать замечание, Лена делала вид, что спит, но стоило уйти — звук снова включался, чуть тише.
Продукты исчезали из холодильника с пугающей скоростью. Марина привыкла готовить на два дня: кастрюля супа, второе. Теперь же, приходя с работы уставшая, она обнаруживала пустую кастрюлю в раковине, даже не замоченную водой.
— Лена, ты съела весь гуляш? — спрашивала она, глядя на грязную тарелку с засохшим соусом, которую нашла под диваном.
— Я растущий организм, мне белок нужен, — огрызалась девица. — И вообще, вы мясо жесткое сделали, я еле прожевала.
Антон пытался разговаривать. Он мялся, краснел, просил племянницу «иметь совесть» и «помогать по дому». Лена кивала, делала скорбное лицо, говорила «да-да, дядя Антон», а через час снова звонила подружкам, громко обсуждая, в какой «дыре» она живет и какие у неё «прибабахнутые» родственники.
Терпение Марины истончалось, как старая ткань, готовая вот-вот порваться. Но последней каплей стала даже не бытовая наглость.
В среду Марина освободилась пораньше. У неё раскалывалась голова, хотелось просто лечь в тишине и закрыть глаза. Она подошла к своей двери, достала ключи, но замок не поддался. С той стороны был вставлен ключ.
Сердце пропустило удар. Антон на работе. Лена должна быть на парах — она утром клялась, что у неё зачет.
Марина нажала на звонок. Тишина. Еще раз, длинно и настойчиво. Она уже хотела звонить мужу, когда через минуту дверь открыл сам домофон. Значит, кто-то внутри. За дверью квартиры послышалась возня, шепот, шаги.
Дверь открылась через несколько мгновений. На пороге стояла Лена. В коротком халатике Марины. В том самом шелковом халате, который Антон подарил ей на годовщину. Волосы у племянницы были растрепаны, губы припухли.
— Ой, а вы чего так рано? — голос Лены дрогнул, но она тут же нацепила маску вызова.
— Отойди, — тихо сказала Марина, отодвигая племянницу плечом.
В прихожей стояли мужские кроссовки. Огромные, грязные, сорок пятого размера.
Марина прошла в зал. На их разобранном диване, на их постельном белье, сидел парень. Он был без футболки, с татуировкой на всю грудь, и лениво натягивал джинсы. На столике стояла открытая бутылка вина — того самого, коллекционного, которое они берегли для особого случая. Рядом валялась коробка от пиццы прямо на ковре.
— Это кто? — спросила Марина. Голос её не сорвался на крик, он стал пугающе ровным, металлическим.
— Это Вадик, мы... занимаемся, — Лена встала в дверном проеме, запахнув чужой халат. — Имею я право на личную жизнь?
— В моей квартире? В моей постели? В моем халате?
— Ну не начинайте! — взвилась Лена. — Халат я просто накинула, холодно у вас! А Вадик сейчас уйдет. Подумаешь, трагедия.
— Вадик уйдет, — согласилась Марина. — И ты тоже.
— В смысле? — Лена перестала улыбаться.
— В прямом. Собирай вещи. Сейчас же.
— Никуда я не пойду! Дядя Антон разрешил мне жить здесь! Он хозяин, а не только вы!
Марина повернулась к парню. Тот, оценив обстановку и бешеный холод в глазах хозяйки, быстро схватил футболку.
— Слышь, мать, мы пойдем, а? — буркнул он и бочком протиснулся к выходу. Хлопнула входная дверь.
— Как он вошел? Ты его впустила? — спросила Марина, глядя на племянницу. — Я пыталась открыть своим ключом, но было заперто изнутри. Ты закрыла меня от своей гостиной?
Лена молчала, глядя в пол.
— Отвечай!
— У меня свой комплект ключей! — выкрикнула она. — Дядя Антон сделал! Сказал, чтобы я вас не дергала, если поздно приду! Я взрослая, мне нужны ключи!
Земля ушла из-под ног. Антон сделал дубликат. Тайком. Хотя Марина категорически запрещала: «Потеряет, приведет кого попало, это небезопасно». Он пообещал, что ключей у Лены не будет. И соврал. Глядя в глаза, соврал, чтобы быть «хорошим» для сестры.
— Снимай халат, — приказала Марина.
— Чего?
— Снимай мой халат. Немедленно. И бросай его в стирку. А потом бери чемоданы и выметайся.
— Я позвоню маме! Я дяде Антону позвоню! Вы не имеете права!
— У тебя двадцать минут. Время пошло. Если через двадцать минут ты будешь здесь, я вызову полицию. Заявлю о посторонних в моей квартире и испорченном имуществе. Поверь, Вадику твоему проблемы с законом не нужны.
Марина ушла на кухню и плотно закрыла дверь. Руки тряслись, но не от страха, а от омерзения. Она чувствовала себя так, словно её дом испачкали чем-то липким и грязным.
Она набрала номер мужа.
— Да, Мариш? — голос Антона был бодрым.
— Твоя племянница устроила притон в нашей квартире. Она пьет наше вино с каким-то уголовником на нашем диване. И у неё есть ключи, которые ты сделал тайком от меня.
В трубке повисла тишина.
— Марин, я... я просто хотел как лучше... Лариса настаивала...
— Я выселяю её. Сейчас.
— Марин, подожди! Не горячись! Куда она пойдет на ночь глядя? Давай я приеду, поговорим...
— Разговаривать будем, когда в моей квартире не будет посторонних. Если ты сейчас начнешь её защищать, Антон, то можешь собирать вещи вместе с ней. Я серьезно. Мне надоело быть удобной для всех, кроме себя.
Она сбросила вызов.
Из комнаты доносился грохот, всхлипывания и громкий разговор по телефону — Лена жаловалась матери. Марина сидела на табурете, глядя на стену, выкрашенную в цвет «дымчатой розы», и не чувствовала ничего, кроме желания отмыться.
Через двадцать минут Лена вышла в коридор с чемоданами. Она была красная от злости.
— Вы злая! — выплюнула она. — Мама права была, вы просто завидуете, что я молодая и красивая! Подавитесь своей квартирой!
— Ключи на тумбочку, — сказала Марина, не глядя на неё.
Звякнула связка металла о дерево. Дверь захлопнулась.
Наглость родственников стала последней каплей. Марина подошла к двери, закрыла её на верхний замок и накинула цепочку. Потом вернулась в зал.
Там пахло чужим потом, дешевым одеколоном и перегаром. Постельное белье было сбито комком. На ковре — жирное пятно от пиццы.
Марина не стала плакать. Она открыла окна настежь, впуская прохладный вечерний воздух. Сдернула простыни и засунула их в стиральную машину, выставив режим кипячения. Потом взяла тряпку и начала методично, сантиметр за сантиметром, протирать все поверхности, к которым прикасалась «гостья». Это был не просто процесс уборки — это был ритуал очищения пространства.
Телефон разрывался от звонков. Звонила Лариса, звонила свекровь, снова и снова звонил Антон. Марина поставила телефон на беззвучный режим и перевернула его экраном вниз.
Антон пришел через час. Он долго возился с ключом, потом тихонько постучал, понимая, что закрыто на задвижку. Марина открыла.
Он выглядел помятым и напуганным.
— Где она? — спросил он с порога, оглядывая пустой коридор.
— Не знаю. На вокзале, у подруги, у Вадика. Мне все равно.
— Марин... Лариса звонила. Орала так, что у меня ухо заложило. Проклинает нас. Говорит, мы девчонку на улицу выкинули.
— Мы? — Марина посмотрела ему прямо в глаза. — Нет, Антон. Это я выставила за дверь наглую девицу, которая превратила мой дом в ночлежку. А ты дал ей ключи. Ты предал меня, Антон. Ты выбрал быть хорошим братиком, а не мужем.
Антон прошел на кухню, опустился на стул и обхватил голову руками.
— Я дурак, — глухо сказал он. — Я просто не умею им отказывать. Ты же знаешь Ларису, она как танк.
— Значит, учись. Или иди жить под гусеницы этого танка. Но я больше не позволю вытирать об себя ноги в моем собственном доме. Здесь живем мы. И наша благотворительность закончилась.
Антон молчал. Он смотрел на жену — уставшую, с жесткой складкой у губ, но такую решительную, какой он её давно не видел. И понимал, что она не шутит. Что сейчас на кону не отношения с сестрой, а его брак.
— Я заблокировал Ларису, — наконец сказал он. — И матери сказал, чтобы не лезла. Лене я перевел деньги на хостел и билет домой. Больше ни копейки она не получит.
Марина выдохнула. Плечи её опустились.
— Хорошо.
— Прости меня за ключи. Я правда... Я не думал, что она кого-то приведет.
— Дело не в том, кого она привела. Дело в том, что в моем доме чужой человек имел больше прав, чем я. Больше этого не будет.
— Не будет, — твердо пообещал Антон.
В тот вечер они не готовили ужин. Сил не было. Антон заказал пиццу и достал из шкафа бутылку виски, которая стояла там с Нового года.
Они сидели на кухне, в тишине. Телефон Марины изредка мигал вспышкой входящего звонка — Лариса не унималась, строча гневные сообщения с проклятиями и требованиями компенсации морального вреда. Но этот свет больше не пугал. Он был где-то там, за толстыми стенами их квартиры, за надежной дверью.
А здесь, внутри, пахло свежестью, стиральным порошком и остывающим городом за окном. Это был запах свободы. И он стоил любой ссоры с родней. Марина сделала глоток чая и впервые за месяц почувствовала вкус. Она была дома. И теперь этот дом действительно принадлежал только им.