Сенокос был не просто работой. Это была древняя, ритмичная симфония лета. Воздух гудел от жары, стрекот цикад и мерного жужжания кос. Солнце, раскалённое и немилосердное, плавило горизонт, но внизу, на пойменном лугу, жизнь била ключом. Женщины, повязанные по-старинному платками, с граблями и косами, двигались вразнобой, но удивительно слаженно. Среди них была и Аннушка.
Она работала так, словно не уставала. Движения её были точными, выверенными годами нужды: взмах граблей, сброс тяжёлой охапки душистого разнотравья в валок, шаг вперёд. Её домотканое платье, выстиранное до мягкой серости, облегало тонкий, гибкий стан. Коса, густая и тяжёлая, спадала почти до пояса и взлетала при каждом наклоне, отсвечивая на солнце медным бликом. Она не пела, как другие, не смеялась громко. Её лицо, сглаженное ветром и загаром, с теми самыми серебристыми дорожками на щеке, было сосредоточено. Здесь, в поле, она была не матерью, не брошенной невестой, а просто силой. Частью этой земли, этого труда.
Именно так её впервые и увидел Василий. Новенький в деревне, он приехал к тётке Марии из шумного, пропахшего бензином райцентра. Надоела суета, захотелось тишины и чистого воздуха. Работы он не боялся — рослый, плечистый, с открытым лицом и спокойным взглядом. Он устроился в колхоз, и теперь он косил рядом с мужиками, привыкая к тяжести литовки и горькому запаху сока скошенных трав.
Но взгляд его то и дело возвращался к той, что работала с женщинами. Он не мог понять, что его цепляло. Не красота даже — а какая-то внутренняя тишина, которой она была окружена. Она не замечала ничего вокруг, полностью отдаваясь работе. Женские взгляды, обращённые на нового видного парня, скользили мимо неё. А бабы уже шептались, перемигиваясь через валки:
— Глянь-ка, Васька глаза-то куда пялит.
— На Аннушку, ясное дело. Да где уж ему, пташка-то раненая, не подлетит.
— Да она и не смотрит в его сторону. Словно не мужчина вовсе, а пень на её пути.
Дуняшка, самая бойкая и словоохотливая, не выдержала. Подойдя к Аннушке в перерыве, когда та пила воду из глиняного кувшина, она ткнула локтем в сторону Василия, который как раз вытирал пот со лба и смотрел в их сторону.
— Анна, а Васька-то новенький на тебя таращится, как на диковинку. Походу, приметил. Влюбился, поди.
Анна лишь на мгновение подняла глаза, скользнула безразличным взглядом по высокой фигуре незнакомца и махнула рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи.
— Ой, полно тебе, Дуня. Какая там любовь. Работы невпроворот.
И снова взялась за грабли, уходя в свой ритм, в свой замкнутый мирок.
К вечеру работа была закончена. Усталые, но довольные, с чувством выполненного долга, все потянулись по тропинке в деревню. Аннушка спешила больше других — сердце тянулось к дому, к Степану. Петровна, конечно, с ним справится, но материнское чутьё торопило её.
Тропинка шла вверх, на пригорок, откуда открывался вид на всю долину, залитую багрянцем заката. Она сняла с головы платок, с наслаждением встряхнула волосами, чувствуя, как вечерняя прохлада омывает разгорячённую кожу. В руке она несла этот платок, а в душе — сладкую усталость и предвкушение встречи с сыном.
Вдруг за спиной послышались быстрые, тяжёлые шаги. Она обернулась. К ней, слегка запыхавшись, поднимался Василий. В его руках был пёстрый букет: синие васильки, белые ромашки, алые гвоздики-часики.
— Аннушка! Постойте минуточку!
Она остановилась, удивлённо подняв брови. Он, смущённо переминаясь с ноги на ногу, протянул ей цветы.
— Это… Вам. Возьмите.
Анна автоматически приняла букет. Цветы были тёплыми от его руки, пахли солнцем и полем.
— Спасибо… — растерянно сказала она. — А за что?
Василий, казалось, и сам не до конца понимал, зачем это сделал. Он посмотрел ей прямо в лицо, на эти синие, глубокие глаза, в которых застыла вечерняя тень, и слова пошли сами собой:
— Вы… вы прекрасная. Как эти васильки. Такая же… яркая и тихая. И глаза такие же, синие-синие…
Он говорил искренне, без пафоса, по-деревенски просто. Но для Анны эти слова прозвучали как гром среди ясного неба. Никто не говорил ей таких вещей с тех пор, как… С тех пор, как Павел ушел.Щёки её залились густым, девичьим румянцем, который был так неожиданно на её обычно сдержанном лице. Она опустила глаза, сжала стебли цветов так, что хрустнули тонкие веточки.
— Не надо… — прошептала она, почти невнятно. — Не надо этого…
И, не дожидаясь ответа, круто повернулась и почти побежала вниз по тропинке, к уже видневшемуся в сумерках огоньку в окне избы Петровны.
Василий остался стоять на вершине холма, глядя ей вслед. Он не чувствовал себя отвергнутым. Наоборот, эта внезапная смущённость, этот побег задели в нём что-то глубокое, защитное. Он видел не холодность, а страх. Страх птицы, которую уже однажды поймали в силок.
А Анна, вбежав в сени, прислонилась спиной к прохладной бревенчатой стене, тяжело дыша. Сердце стучало где-то в горле. В руках мялись полевые цветы, осыпая лепестки на земляной пол. Из горницы доносился довольный лепет Степы.
— Что это у тебя? — спросила Петровна, выглянув из двери. В её глазах мелькнуло понимание, но голос был ровным. — Красивые.
— Так… подарили, — с трудом выговорила Анна.
— Василий, чай, новенький-то? — Петровна взяла букет, пошла искать банку. — Видный парень. Говорят, из города, но к работе не чужд.
— Тётя, не надо… — Анна закрыла глаза. — Ничего мне не надо.
— Я ничего и не говорю, — отозвалась старуха, ставя васильки в воду на стол. — Цветы-то ни в чём не виноваты. Пусть постоят, глаз радуют.
Анна подошла к зыбке. Степан не спал,а играл с деревянной лошадкой. Она взяла его, прижала к себе, вдыхая знакомый, сладкий запах детской кожи. Вот он, её мир. Надёжный, простой, понятный. А там, за окном, уже сгущались синие сумерки, и в них таилось что-то тревожное и новое — букет полевых цветов на грубом деревянном столе и слова, которые, как оказалось, всё ещё могут заставить её сердце биться чаще от чего-то, кроме страха.
Василий не отступил. Он не был назойливым, но стал частью их ландшафта. Он не дарил больше цветов при всех, но мог незаметно подкинуть их на крыльцо или лукошко первых лесных ягод . Он приходил к Петровне «помочь по хозяйству»: поправить скрипящие половицы, подлатать забор. И всегда, работая, его взгляд находил Анну, следил за её движениями с тихим, ненавязчивым восхищением.
Анна поначалу отгораживалась стеной. Короткие ответы, опущенные глаза, поспешное удаление в другую комнату. Но Василий был терпелив, как сама природа. Он разговаривал с Петровной, играл с подрастающим Степой, катая того на плечах, отчего мальчонка визжал от восторга. И постепенно лед в её душе дал первую трещину.
Однажды поздним вечером, когда Степа уже спал, а Петровна ушла на посиделки к соседкам, Анна вышла на крыльцо подышать. Василий, как будто случайно, сидел на лавочке у своего забора, чиня какую-то упряжь.
— Не спится? — спросил он тихо через плетень.
— Воздух свежий, вышла подышать— ответила она, тоже тихо.
— Хорошо у вас тут. Тишина. Настоящая.
Она молчала, глядя на звёзды. Потом, сама не зная почему, спросила:
— А в городе разве не так?
Он отложил ремень, задумался.
— Там другая тишина. Одинокая. Шум машин за окном, а внутри — пусто. А здесь... Здесь тишина живая. Она вокруг. И в тебе самой.
Эти слова странным образом отозвались в ней. Она ведь тоже долго жила с пустотой внутри, пока её не заполнил сын и заботы.
— Да, — просто сказала она. — Живая.
С этого вечера между ними установилось что-то вроде перемирия. Она перестала убегать. Они могли молча сидеть на разных концах лавки, слушая, как сверчок за печкой выводит свою нескончаемую песню. Он рассказывал ей про городскую жизнь, смешные и грустные случаи, а она иногда, скупо, делилась каким-нибудь деревенским наблюдением — как по цвету заката угадать завтрашний ветер.
Прошел год. Степа уже бегал и звонко звал Василия «дядя Вася». Петровна смотрела на это с тихим, мудрым одобрением. А в душе Анны шла тихая, неумолимая работа. Она ловила себя на том, что ждет звука его шагов за плетнем, что ищет в толчее деревенской улицы его высокую фигуру, что хранит засушенный василёк от того самого первого букета между страницами книги.
И вот наступил тот день. Стояла золотая осень. Они вдвоем шли с дальнего покоса, неся связки лекарственных трав для Петровны. Путь лежал мимо того самого пустыря, заросшего бурьяном и молодыми осинками. Анна, как всегда, старалась не смотреть в ту сторону, ускоряя шаг. Но Василий остановился.
— Постой, Анна.
Она обернулась. Он смотрел не на неё, а на печальное, поросшее место.
— Я знаю, что здесь было. И что ты потеряла, — сказал он, и голос его был твёрдым и очень мягким одновременно. — И я знаю, что у тебя есть сын, и тётя Катя, и своя жизнь, которую ты построила сама.Я всё это время просто хотел быть рядом. Не вместо кого-то. Рядом.
Анна стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как в горле подступает ком.
— Но сегодня я понял, что не могу больше молчать, — Василий сделал шаг к ней. Его зелёные глаза, цвета летнего леса, смотрели на неё без тени сомнения, с такой силой чувства, что у неё перехватило дыхание. — Я люблю тебя, Аннушка. Не за красоту, хотя ты для меня прекрасней всех на свете. А за твою силу. За твою тишину. За твою душу, которая, несмотря на всё, осталась живой и способной любить этого мальчишку, тётю Катю... Я хочу попробовать растопить тот последний лёд, что ещё остался вокруг твоего сердца. Позволь мне быть твоим мужем. Отцом для Степы. Хозяином в твоём доме. Позволь мне построить тебе дом. Здесь. На этом самом месте.
Он говорил негромко, но каждое слово падало, как молот, разбивая последние оковы страха и недоверия. Анна смотрела в его глаза и видела в них не страсть юноши, а глубокую, взрослую, ответственную любовь. Ту, что не убегает от трудностей, а строит поверх них. И в этот миг она поняла. Да, её душа оттаяла. Да, она ждала этих шагов, этого голоса, этого спокойного присутствия. Да, она любит этого человека. Любит тихо, глубоко, по-взрослому, как любят после долгой зимы первое весеннее солнце.
Она не сказала ничего. Слёзы, наконец, вырвались наружу и потекли по её щекам, оставляя влажные дорожки на загорелой коже. Она не пыталась их смахнуть. Она просто кивнула. Сначала едва заметно, потом — увереннее.
-Да....
Василий не бросился её обнимать. Он осторожно, как самое хрупкое сокровище, взял её за руку. Его пальцы были тёплыми и шершавыми. И в этом прикосновении было больше обещания, чем в тысячах слов.
Следующей весной на пустыре закипела работа. Василий, заручившись благословением Петровны и помощью деревенских мужиков, начал строить дом. Не избу, а добротный, пятистенный дом, с резными наличниками и большой русской печью. Он работал, не покладая рук, а Анна, теперь уже его невеста, носила ему обед и подолгу стояла рядом, держа за руку Степу, который с важным видом наблюдал, как «дядя Вася»строит им дом.
Однажды вечером, когда стены уже были под крышей, они сидели на брёвнах будущего крыльца. Степа спал у Анны на руках.
— Я хочу, чтобы здесь всё было по-твоему, — сказал Василий, обводя рукой пространство будущей усадьбы. — Где сад разбить, где колодец выкопать.
— Здесь будет сирень, — тихо сказала Анна, глядя в ту точку, где когда-то была её детская комната. — Белая. Как у мамы росла.
— Будет тебе сирень, — твёрдо пообещал он.
Они сыграли свадьбу тихо, по-семейному, осенью, когда дом был уже готов и пах смолой и свежей штукатуркой. И переехали туда втроём — Василий, Анна и Степан. Петровна осталась в своей избе рядом, сказав, что не хочет «молодым мешать», но дверь между двумя домами теперь не закрывалась.
Первую ночь в новом доме Анна провела без сна. Она лежала рядом с мужем, слушала его ровное дыхание и смотрела в темноту на очертания нового потолка. Не было страха. Не было боли воспоминаний. Был покой. Была уверенность. Василий во сне обнял её крепче, и она прижалась к его плечу.
Утром её разбудили голоса. Она выглянула в окно. Василий, уже одетый, водил Степу за руку по двору, что-то показывая и объясняя. Солнце било в стёкла нового дома, отражалось в луже от ночного дождя. И запах... Запах был не гари и пепла. Это был запах свежего дерева, влажной земли и... и сирени. У самого крыльца, ещё маленький, но уже принявшийся, стоял кустик с нежными, липкими почками.
Анна прислонилась лбом к прохладному стеклу и улыбнулась. Прошлое было тяжёлым уроком, шрамом на душе и на лице. Но настоящее... настоящее было этим домом, построенным на пепелище любовью. Этим мужчиной с зелёными глазами. Этим сыном, бегущим по своей, новой земле. Оно было прочным, тёплым и настоящим. И в нём больше не было места одиночеству.