Деревня Сосновка дремала в ложбине меж двух холмов, будто дитя в зелёной колыбели. С востока её стерегли сосны-великаны, строгие и тёмные, а с запада подступал светлый, шепчущий берёзовый лес. Посередине, на два берега их делит петляя и шумя, река Светлая. Весной она несет по лугам хрустальную чистоту талых вод, летом мирно журчит на перекатах, а осенью укрывается опавшим золотом листвы. Дома — неказистые, с почерневшими от времени срубами и резными наличниками, словно робкие звери, жмуться к воде, повторяя изгиб её берега. Дым из труб стелился лениво, растворяясь в прозрачном воздухе, пахнущем хвоей, сырой землёй и тёплым хлебом.
По правую сторону реки, у самой опушки хвойного леса, стояла изба лесника Прохора. Жили сурово, тихо. Мужчины в этом роду, казалось, впитали молчаливость деревьев, среди которых жили. Сын Прохора, Григорий, с малых лет знал не по книжкам, как шумит перед дождём ельник, где искать след рыси.Взгляд у него был спокойный и глубокий, цвета заповедной лесной омутины.
На левом берегу, у старого, ещё дедовского колеса мельницы, стоял просторный дом мельника Федора. Мельница, некогда гордость округи, теперь поскрипывала печально и редко.Потому что Федор забросил ее.Дочка его, Алевтина , была противоположность отцовской угрюмости. Волосы цвета вороньего крыла, глаза — будто васильки, а смех... Её смех был самым звонким звуком на этом берегу. Он разносился по лугу, заставлял оглядываться и улыбаться даже самых хмурых стариков.
А вражда... Она висела между домами, как тот самый старый, полуразрушенный мост — грозящая обвалом связь. Началось всё с дедов, из-за спора о покосе у излучины. Потом была драка и не одна...Обиды копились, как речной ил, передаваясь по наследству вместе с фамильными образами и нехитрым скарбом.
Их первая встреча не была случайной. Семилетний Гришка, прячась от отцовского гнева за разбитое стекло у соседки Проскофьи(разбил стреляя по воробьям с рогатки), ушёл к реке. Он любил смотреть на тот мост — длинный, горбатый, с провалившимися перилами. Он был похож на спину уставшего великана. В тот день на мосту, опасном и запретном, стояла маленькая девочка в синем платьице. Она что-то бросала в воду и пристально смотрела вниз.
— Ты что делаешь? — не выдержал Гришка, выйдя из зарослей ивы.
Девочка вздрогнула, но не испугалась.
— Пускаю кораблики, — ответила она, показывая ему щепку. — Из сосны. А ты кто?
— Григорий,С того берега.
Она широко улыбнулась. — Я Алевтина . С этого берега..
Они молча смотрели друг на друга, ещё не знаю,что из семьи враждуют...
— Тебе не страшно? — спросил Гришка, кивая на шаткие доски. — Отец говорит, тут ходить нельзя. Сгнил давно уже...
— Мне много чего нельзя, — с внезапной взрослой грустью сказала Алевтина. — А тут... тут тихо. И видно далеко.
- И нет!Мне совсем не страшно,улыбнулась девочка..
Он осторожно ступил на мост. Доски жалобно заскрипели. Он протянул руку.
— Дай, я покажу, где крепче.
Их детские пальцы сплелись в первый раз, найдя опору не в дереве, а друг в друге. Так началась их дружба...
Годы текли, как воды Светлой. Их встречи на мосту стали ритуалом, воздухом, без которого нельзя было дышать.Позже они узнали,что из семьи враждуют,поэтому их дружба была тайной...
— Вон, смотри, зимородок! — шептал шестнадцатилетний Гришка, прижимаясь к перилам рядом с Алевтиной. — Синий, как будто льдинка с неба упала.
— Красивый... — вздохнула она. — Гриша, а ты бы хотел улететь отсюда? Как птица?
Он задумался, вырезая ножиком очередную фигурку.
— Не знаю. А куда? Лес тут, река... Ты тут.
Она покраснела, взяла деревянную птицу из его рук. Она была тёплой и живой.
— Почитай мне, — просил он.
И Алевтина, доставала из-под платка потрёпанную книжку,которую достала из бабушкиного сундука. Её голос, тихий и внятный, плыл над водой, смешиваясь с шепотом реки. Он слушал, закрыв глаза, и мир за пределами их моста переставал существовать.
Осень пришла холодная,с затянувшимися ливневыми дождями.Но ребят не останавливала такая погода..Они продолжали и дальше встречаться тайно у моста.. Прячась от ливня под единственной уцелевшей кровлей у края моста, они не заметили, как к берегу подошли мужики возвращаться с покоса. Когда дождь утих, и они вышли из укрытия, рука об руку, на них уставились десятки глаз.Мишка двоюродный брат Алевтины был среди них..Как он только увидел ,что она дружит с сыном их врага,сразу бросился до хаты дядьки Федора.
Мишка несся по улице так,что пятки сверкали,а в ушах свистел ветер...
Пронесся пулей по двору и забежав в избу с порога начал орать
-Дядя Фёдор !Там Алевтина ,с Гришкой,сыном лесника с того берега,под мостом шуры муры крутит...
В доме мельника грянул гром.
— С нашим врагом связалась?! — кричал Фёдор, его лицо было багровым. — Его дед моего отца подлым образом обокрал! Весь их род — змеи подколодные! Ты больше ни шагу к реке!
— Папа, он не такой! — кричала Алевтина, упираясь в дверь горницы, куда её заперли. — Гриша хороший,честный, добрый! Он...
— Молчать! Лучше в монастырь, чем заклятым врагам в охапку! — хлопнула дверь, ключ зловеще щёлкнул снаружи.
На том берегу было тише, но не легче.
— Видел? — спросил Прохор, не глядя на сына, точа топор.Мне ,что твою головушка срубить с плеч?
Гришка стоял молча,понурив голову.
-Отвечай!не выдержав прорычал Прохор
— Люблю я её, батя.
Прохор резко остановил брусок. В избе повисло тяжёлое молчание.
— Любовь... — Прохор с силой выдохнул слово, будто оно было ему противно. — Это не любовь. Это глупость. Река широка, сынок. И теченье у неё сильное. Не переплыть.
Он вышел, хлопнув дверью. Гришка сжал кулаки, глядя в тёмное окно, за которым мерцал огонёк в окне горницы Алевтины.
Зима пришла злая, с колючими морозами и пронизывающими ветрами. Река схватилась льдом, но лёд был тонок, коварен, поскрипывал жалобно. А в деревню, как незваный гость, пришла горячка. Среди первых слег старый Федор. Лекарь, примчавшийся на санях из города, развёл руками:
— Нужна кора с пихт, что за рекой,.Особенная, с северной стороны. Без неё... — он лишь покачал головой.
Но как добраться? Мост совсем ненадежный,того и гляди вот вот развалится,а лёд в мизинец толщиной.
В ночь, когда отец бредил, а метель завывала в трубе, Алевтина решилась. Обмотавшись тёплой шалью, она, как тень, скользнула к их мосту. Завывание ветра заглушало шаги. Она присвистнула,таким присвистом,что знал только Гришка,это был их сигнал.
Из-за ствола старой сосны почти мгновенно появился Григорий.
— Отец... умирает, — выдохнула она, и слёзы тут же застывали у неё на щеках. — Нужна кора с дальних сосен.Там, за рекой.
Он не задал ни одного вопроса. Только кивнул, глядя на её измученное страданием лицо.
— Скоро вернусь, сказал он просто и ступил на лед.
Часы, что она провела, прижавшись к обледеневшим перилам, показались вечностью. Метель превратилась в белую тьму, сметающую все ориентиры. Сердце Алевтины сжалось от ледяного ужаса: он не найдёт дорогу назад в этой пурге. И тогда, не раздумывая, она побежала по мосту и спустилась на лёд, навстречу ему.
—Гришаааа!— закричала она, и ветер мгновенно сорвал и унес крик с ее губ. -Гриша!!!Слышешь?отзовись!
Он, действительно, сбился с пути. Белый мрак был абсолютен. Кора за пазухой жгла холодом. Силы покидали его. И вдруг... сквозь вой стихии, как луч он услышал "Гриша"
Он пополз на голос, как раненый зверь на родной запах.
Они столкнулись почти что лоб в лоб на самом краю полыньи у дальнего берега. Он успел схватить её, она вцепилась в его тулуп.
— Я нашёл... — начал он, но страшный, оглушительный треск, похожий на выстрел, разорвал воздух. Лёд ушёл из-под ног. Ледяная чернота поглотила их.
Деревня поднялась на ноги, когда хватились Алевтины. Прохор, молчаливый и мрачный, был в первых рядах поисковиков. Фонарь в его руке выхватывал из тьмы обломки их мира: след на снегу у моста, обронённый Алевтиной платок... А потом — тёмную прорубь и в ней — сцепленные в смертельном объятии две фигуры.
— Живы! — закричал кто-то, увидев, как Прохор крючьями багров вытаскивает сначала девушку, потом своего сына.
В избе лесника топили печь до красноты. Бабки растирали их грубыми руками, вливали в синеватые губы горячий отвар. Дышали тяжело, прерывисто. Прохор не отходил, его обычно каменное лицо было искажено мукой.
Очнулся первым Гришка. Помутнённым взглядом он обвёл избу, нащупал за пазухой — кора была на месте. Потом его взгляд упал на Алевтину, бледную, но дышащую ровнее, на её отца, Фёдора, который сидел у печи, уставившись в пол. И на своего отца, Прохора, который смотрел прямо на него.
— Сын... — хрипло сказал Прохор. Это было первое ласковое слово за много лет.
Федор поднял голову. Его взгляд скользнул по дочери, по коре, которую уже готовили в отвар, по лицу Григория.
— Спасибо, — прохрипел он, словно это слово рвало ему горло. — За неё. И за меня.
Молчание после этих слов было уже другим. Не враждебным, а тяжёлым, полным непроизнесённого.
Через неделю, когда Алевтина встала на ноги, а Фёдор пошёл на поправку, Прохор вышел вечером к старому мосту. Не сказав никому ни слова, он принёс топор, новые доски и стал выдергивать сгнившие балки. Звон топора разносился далеко по тихой реке.
На следующий день вышел Федор. Молча поставил рядом свою пилу. Потом подошли другие — кузнец, пастух, рыбак. Каждый делал то, что умел. Скрип пилы и стук топоров стал новой музыкой Сосновки.
К весне мост стоял — крепкий, широкий, с новыми резными перилами. А в день, когда Светлая, взломав лёд, понесла его вниз по течению, на этом мосту собралась вся деревня. Григорий и Алевтина стояли в центре, держась за руки. Не было пышных нарядов, но на девушке был венок из первых подснежников, а в руке она сжимала ту самую деревянную птицу.
Старый поп, отец Николай, обвёл взглядом собравшихся — и бывших врагов, стоящих теперь плечом к плечу, и молодых, сияющих лица, и широкую, свободную реку.
— Любовь, — сказал он тихо, но так, что слышали все, — это не то, что рушит. Это то, что строит. Сегодня мы освящаем не только этот союз. Мы освящаем этот мост. Чтобы больше никогда не было на нашей реке двух разных берегов.
И когда он произнёс: «Венчается раб Божий Григорий...», с того берега, из тёмного ельника, вылетела птица зимородок — ярко-синяя, как осколок весеннего неба. Она пролетела под аркой моста и скрылась в светлых берёзах на другом берегу. Все видели это. И все поняли.
Говорят, любовь не может изменить мир. Но ей под силу изменить сердце. А из нескольких таких сердец можно построить новый мост. Который выстоит против любого половодья.