Тяжелая дверь подъезда с трудом поддалась, жалобно скрипнув пружиной. Елена перехватила поудобнее пакеты, которые, казалось, весили целую тонну, и шагнула в полумрак парадной. Пахло сыростью и чьим-то подгоревшим ужином — запах, ставший неотъемлемой частью ее возвращения домой. Ей сорок семь, она начальник смены на логистическом складе, и каждый ее день похож на предыдущий, как две капли воды: накладные, грузчики, водители, нервотрепка, а потом — вторая смена, уже дома.
Лифт, как назло, не работал. На кнопке вызова кто-то заботливо прилепил кусок малярного скотча с кривой надписью «Сломался». Елена глубоко вздохнула, глядя на лестничный пролет. Пятый этаж. В молодости она взлетала сюда за минуту, не сбивая дыхания. Сейчас каждая ступенька отдавалась тупой ноющей болью в пояснице.
— Ничего, Ленка, прорвемся, — прошептала она себе под нос, начиная восхождение. — Картошку купила, фарш по акции взяла, сейчас котлет нажарим.
Дома ее ждал Сергей. Муж. Или, как он сам любил себя называть, «партнер по жизни». Сергей не работал уже третий год. Сначала он «искал себя», потом «разрабатывал гениальную бизнес-схему по перепродаже стройматериалов», а последние полгода просто «ждал подходящего момента для рывка». Пока он ждал, Елена тащила на себя ипотеку за квартиру (взятую еще до брака), кредит за дачу (которая была нужна только Сергею для шашлыков), коммуналку и учебу дочери.
Ключ провернулся в замке с привычным щелчком. Из глубины квартиры доносились звуки телевизора — шло какое-то политическое ток-шоу, где люди в пиджаках перекрикивали друг друга. В коридоре Елену встретили разбросанные кроссовки мужа. Один валялся у порога, другой почему-то оказался почти у двери в ванную. Куртка Сергея висела на вешалке, но так небрежно, что рукав волочился по полу, собирая пыль.
— Сереж, я пришла! — громко сказала Елена, ставя пакеты на пол. Ладони горели от пластиковых ручек.
— А? Ага, привет, — донеслось из зала. — Лен, там хлеба не было, я последний кусок доел. Ты купила?
Елена закрыла глаза, считая до трех. Он был дома весь день. Магазин находится прямо в их доме, на первом этаже.
— Купила, Сережа. И хлеб, и молоко, и совесть тебе, только последнюю, видимо, на кассе забыла.
Она разделась, повесила пальто и прошла в зал. Это была типичная «двушка»: одна комната маленькая, изолированная, вторая — большая, проходная, которую они называли залом. Там стоял раскладной диван, на котором спали супруги. Сергей лежал поверх одеяла, даже не потрудившись его убрать с утра, в майке и трениках, с телефоном в руках. На журнальном столике красовалась кружка с недопитым кофе, вокруг которой уже образовался липкий круг, и тарелка с крошками от бутербродов.
— Ты чего такая колючая? — он наконец оторвался от экрана. — На работе достали? Я же тебе говорил, уходи ты с этого склада. Не женское это дело — фурами командовать.
— А кто нас кормить будет, Сереж? Твой бизнес-план?
— Не язви. Москва не сразу строилась. У меня сейчас переговоры наклевываются серьезные. Человек один, старый знакомый, предлагает тему с запчастями. Там выхлоп будет — закачаешься. Тебе такую зарплату год копить надо, а я за месяц подниму.
Елена слышала про «тему с запчастями», «тему с криптовалютой» и «тему с тендерами» уже тысячу раз. Она молча забрала грязную кружку со стола.
— Ужин скоро будет? — спросил Сергей, возвращаясь к телефону. — А то я с обеда маковой росинки не видел.
— Через час. Картошку почистишь?
— Лен, ну ты же знаешь, у меня от воды кожа на руках сохнет. И вообще, я занят, аналитику читаю.
Елена вышла из комнаты, чтобы не наговорить лишнего. На кухне было душно. Она открыла форточку, впуская прохладный уличный воздух, и принялась за готовку. Монотонная работа успокаивала. Чистка картофеля, замес фарша, шкворчание масла на сковороде — это был понятный, простой мир, в котором результат зависел только от ее усилий.
Минут через сорок хлопнула входная дверь. Пришла Полина. Дочери было двадцать, она училась на третьем курсе биофака. Умница, отличница, гордость матери. Только в последнее время Полина стала какой-то дерганой, тихой. Старалась лишний раз не выходить из своей комнаты, когда отчим был дома.
— Мам, привет, — Полина заглянула на кухню. Вид у нее был измотанный. Рюкзак оттягивал плечо, под глазами залегли тени. — Ой, котлетки! Как вкусно пахнет.
— Мой руки, садись, сейчас кормить буду. Как зачет?
— Сдала, — слабо улыбнулась дочь. — Преподаватель зверствовал, но я ответила. Мам... а дядя Сережа... он в настроении?
Елена замерла с лопаткой в руке.
— А что такое? Опять цеплялся?
— Да нет, просто... — Полина замялась, опустив глаза. — Вчера, пока ты на смене была, он заходил ко мне. Сказал, что я слишком много электричества жгу. Что лампа у меня настольная мощная, а толку от моей учебы — ноль. Сказал, что пора бы мне уже работу искать и съезжать, а то сижу на твоей шее.
Елена почувствовала, как внутри закипает злость. Не та привычная, усталая раздражительность, а горячая, темная волна гнева.
— Он так сказал?
— Ну да. И еще... он сказал, что ему нужен кабинет. Что в зале ему шумно, телевизор мешает думать, а у меня комната тихая, светлая. Мол, я могу и на кухне позаниматься, или в зале, пока он там не спит.
Елена медленно положила лопатку на подставку.
— Садись ешь, Поля. Я сейчас.
— Мам, не надо, пожалуйста, не ругайся с ним, — испугалась Полина. — Я потерплю. Я могу в библиотеке сидеть до вечера...
— Ешь, я сказала.
Елена вытерла руки полотенцем и пошла в зал. Сергей уже сидел на диване, поджав ноги, и что-то печатал в ноутбуке, который Елена брала в кредит для учебы дочери, но который муж «приватизировал» для своих великих дел.
— Сережа, нам надо поговорить.
— О, началось, — он картинно закатил глаза, не отрываясь от экрана. — Дай угадаю: денег мало, я дармоед, жизнь — боль. Лен, смени пластинку, а? Я работаю.
— Ты зачем Полину трогаешь?
Сергей наконец соизволил посмотреть на жену. На его лице появилось выражение скучающего превосходства.
— А, наябедничала уже? Быстро она. Я не трогаю, я воспитываю. Ты ее избаловала, Ленка. Девке двадцатник, а она всё в книжки пялится. Жизни не знает. Я ей правильные вещи говорю: нужна самостоятельность.
— Какая самостоятельность, Сергей? Она учится на очном, на бюджете! Она ночами зубрит эту гистологию!
— И что? Я в ее годы уже вагоны разгружал! — соврал Сергей, который в свои двадцать, как знала Елена со слов его же матери, сидел на родительской шее и бренчал на гитаре в подъезде. — Дело не в этом. Дело в рациональном использовании жилплощади. Смотри, какая ситуация: мне для бизнеса нужно пространство. Тишина. Концентрация. А я сижу тут, в проходном дворе. Ты ходишь, она ходит. А у нее комната простаивает полдня.
— В смысле «простаивает»? Это ее комната!
— Это наша квартира, Лена. Общая. Мы семья или кто? Я подумал, давай переселим ее в зал? Диван тут хороший. А я в маленькую перееду. Стол поставлю, кресло. Буду деньги зарабатывать, вам же лучше. А она молодая, ей все равно где спать.
Елена смотрела на мужа и не узнавала его. Точнее, узнавала, но отказывалась верить глазам. Перед ней сидел не мужчина, которого она когда-то, после долгих лет одиночества, пустила в свой дом в надежде на опору и тепло, а наглый, самоуверенный захватчик. Он всерьез рассуждал о том, как выселить ее дочь из единственного личного угла, чтобы ему было удобнее играть в «бизнесмена».
— Ты серьезно сейчас? — тихо спросила она.
— Абсолютно. Я даже прикинул, как мебель переставить. Шкаф ее выкинем, он старый, мне стеллажи нужны...
Елена развернулась и вышла. Разговор был окончен. Но Сергей этого не понял. Он крикнул ей вслед:
— Ты подумай, Лен! Это логично!
Следующие два дня прошли в напряженном молчании. Елена старалась не пересекаться с мужем, Полина вообще приходила только ночевать, стараясь проскальзывать в свою комнату незаметно. Сергей же вел себя так, словно решение уже принято. Он ходил по квартире с рулеткой, что-то замерял, хмыкал, записывал в блокнот.
В пятницу Елена освободилась пораньше. Начальство отпустило в честь успешного закрытия квартала. Она шла домой с легким сердцем, купила торт, хотела устроить небольшое чаепитие.
Она открыла дверь и сразу поняла: что-то не так. В коридоре стояли коробки. Картонные коробки из-под обуви, техники, какие-то пакеты.
Елена бросила торт на тумбочку и вбежала в квартиру.
Дверь в комнату Полины была распахнута. Посреди комнаты стоял Сергей. Он сдвинул кровать дочери к стене, перегородив доступ к шкафу, а письменный стол Полины, заваленный учебниками, уже стоял в коридоре.
— Ты что делаешь? — выдохнула Елена.
Сергей обернулся. Он был потный, взъерошенный, но довольный.
— О, ты рано! Сюрприз хотел сделать. Решил не тянуть кота за хвост. Пока вы там ходите-думаете, я действую. Мужик сказал — мужик сделал. Сейчас вот стол ее вынесу в зал, а сюда свой перетащу. Смотри, как просторно сразу стало!
— Где вещи Полины?
— Да в коробках, в коридоре. Я сложил. Ну, так, по-быстрому. Учебники там, шмотки. Разберет потом, не барыня.
Елена подошла к коробкам. Сверху лежал микроскоп — не игрушечный, а старый, но добротный «Биолам», который они с огромным трудом купили Полине на первом курсе. Он был просто брошен поверх кучи одежды, окуляром вниз. Рядом валялся конспект с лекциями, разорванный посередине, видимо, зацепился за что-то, когда его швыряли.
В этот момент входная дверь открылась. На пороге стояла Полина. Она увидела свой стол в коридоре, коробки, разорванный конспект. Увидела Сергея, который по-хозяйски стоял в ее комнате.
Девочка не закричала. Она просто сползла по косяку, закрыв лицо руками. Она даже не плакала, она просто издала такой звук — тихий, сдавленный стон, полный отчаяния и бессилия. Как будто внутри у нее что-то оборвалось.
— Ну чего ты драму разводишь? — поморщился Сергей. — Подумаешь, перестановка. В тесноте, да не в обиде. Зато у нас теперь кабинет будет!
Елена посмотрела на дочь. На ее ссутулившиеся плечи. Потом на мужа. На его сытое, самодовольное лицо. В голове словно щелкнул переключатель. Все те оправдания, которые она придумывала для него три года — страх снова остаться одной, жалость к его несостоявшемуся «гению», тупая надежда, что он очнется — рассыпались в пыль. Это была не семья. Это была тюрьма для нее и ее ребенка.
Елена подошла к Сергею вплотную.
— Прекрати. Сейчас же, — сказала она. Голос был низким, спокойным и таким ледяным, что Сергей невольно отступил на шаг.
— В смысле «прекрати»? Я же для нас...
— Для нас? — Елена усмехнулась. Страха не было. Была только тотальная, вселенская брезгливость. — Ты паразит, Сергей. Ты три года сидишь на моей шее, жрешь, пьешь, спишь, а теперь решил мою дочь из ее же комнаты выжить. Хватит.
— Я твой муж! Я имею право высказывать мнение! — начал он, но голос уже сдавал.
— Мнение высказал. А теперь слушай мое. Лавочка закрывается. Сегодня.
Сергей опешил. Он привык, что Елена мягкая, податливая, что ею можно вертеть. А сейчас перед ним стояла чужая женщина с пустыми, безжалостными глазами.
— Ты шутишь? Ты куда денешься, старая? — попытался он перейти в нападение, но это звучало фальшиво.
— Я-то останусь здесь. В своей квартире, за которую плачу. А ты — съезжаешь. И чем быстрее, тем лучше.
— Никуда я не поеду! Это мой дом! Я здесь прописан!
— Прописан — не значит собственник. Квартира моя, куплена до брака. Ты здесь просто жилец. И жилец скверный. Который не платит ни за что, издевается над моим ребенком и устраивает самоуправство. Я даю тебе неделю. Чтобы собрать свои вещи и найти, где приткнуться. Если через неделю ты еще будешь тут — я подаю на развод с иском о выселении. И потребую через суд взыскать с тебя половину коммуналки и половину кредита за дачу за все три года. Судя по твоим «переговорам», лишних трехсот тысяч у тебя нет.
Елена смотрела, как его лицо меняется: от наглости к растерянности, от растерянности к злобе. Он понимал. Он всё понял. Его карточный домик рушился не из-за истерики, а из-за холодного, железного расчета. Манипулировать было нечем.
— Да ты... да я... — он задыхался. — Я всё для тебя! Я...
— Ты — мусор, который я перестала замечать. Но сегодня ты полез туда, куда нельзя. Тронул моего ребенка. Теперь — свободен. Неделя, Сергей. Или суд, долги и выселение приставами. Выбирай.
Она развернулась и пошла к дочери. Ее спина была прямой. В этой позе, в этом тоне не было места для споров.
За ее спиной началась метания. Сергей забормотал, захлопал дверцами шкафов, начал сгребать свои вещи. Он матерился, проклинал «бабью яму», но это уже были не угрозы, а жалкое бормотание побежденного. Осознание, что его не остановить слезами, что полиция не придет на его защиту, что закон — на стороне той, кто платит по счетам, подействовало отрезвляюще.
Через час он стоял у выхода, нагруженный пакетами и коробками. Неделю он, видимо, решил не ждать, не в его характере было ждать развязки.
— Ключи, — Елена протянула руку.
Он швырнул связку на пол.
— Подавись! И не звони мне никогда!
Дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась штукатурка.
В квартире стало тихо. Слышно было только, как гудит старый холодильник на кухне.
Елена медленно выдохнула, чувствуя, как чудовищная тяжесть, давившая на плечи годами, начинает отпускать. Она подошла к Полине, которая так и сидела на полу в коридоре, среди разбросанных книг.
— Мам... он ушел? По-настоящему? — голос дочери дрожал.
— По-настоящему, Поля. И не вернется.
Елена опустилась рядом, прямо на пол, не обращая внимания на пыль. Обняла ее за худые плечи. Полина уткнулась ей в шею и заплакала — тихо, с облегчением.
— Прости меня, доченька, — шептала Елена, гладя ее по волосам. — Прости, что я позволила этому случиться. Что не защитила тебя раньше. Я думала... что можно купить семью ценой своего достоинства. Это была страшная ошибка.
— Ты просто хотела, чтобы у нас был папа... — всхлипнула Полина.
— Семья — это не тот, кто спит на твоем диване. Семья — это тот, кого ты не боишься принести в жертву своему комфорту. Семья — это мы с тобой.
Они посидели так еще несколько минут. Потом Елена решительно встала и протянула руку дочери.
— Вставай. Мы еще не всё сегодня сделали. Надо вернуть твою крепость в полное боевое состояние.
Они провозились до поздней ночи. Двигали мебель обратно, расставляли книги по полкам, аккуратно протирали пыль со стола и микроскопа. Зеркальце «Биолама» оказалось чуть поцарапано, но, как сказала Полина, это не страшно. Стол вернулся к окну, кровать заняла свое законное место.
Когда все было закончено, они сидели на кухне. Елена заварила свежий чай с мятой. Тот самый торт, купленный по дороге, оказался кстати. Он немного помялся, пока лежал в прихожей во время сборов Сергея, но на вкус это не повлияло.
— Знаешь, мам, — сказала Полина, откусывая кусок бисквита. — А ведь так даже лучше. Дышать легче стало.
— Легче, — согласилась Елена. Она смотрела в темное окно, где горели огни большого города.
Завтра будет суббота. Ей не нужно будет никуда бежать, не нужно будет готовить на роту солдат, не нужно будет слушать нытье про непризнанного гения. Она выспится. Они с Полиной пойдут гулять в парк, может быть, зайдут в кино.
Она вспомнила, как Сергей кричал, что она будет жалеть. Жалеет ли она? Да. Жалеет, что не сделала этого три года назад. Что украла у себя и у дочери три года спокойной жизни.
Елена взяла телефон, нашла контакт «Сергей» и нажала «Заблокировать». Потом подумала и удалила номер вовсе.
В прихожей больше не было чужих грязных ботинок. На вешалке одиноко, но гордо висели только их пальто. И, кажется, даже воздух в квартире стал чище, избавившись от запаха дешевого табака и несбыточных обещаний.
— Мам, а давай завтра шторы новые купим? — вдруг предложила Полина. — В зал. Какие-нибудь светлые. А то эти старые, темные, они мне всегда не нравились.
— Давай, — улыбнулась Елена. — И шторы купим. И жизнь новую начнем. Свою, собственную. И без скидок.
Она допила чай, чувствуя, как тепло разливается по телу. Лавочка закрылась. Но жизнь — жизнь только открывала перед ними свои двери. И на этот раз ключ от этих дверей был только у них.
Спасибо за прочтение👍