— Пап, а дядя Дима с Вовой в субботу приедут?
Серёжка размазывал кашу по тарелке. Я смотрел на эти жёлтые разводы и думал, что через час буду разбирать чертежи на объекте, где пахнет бетоном и свежей стружкой. А не сидеть на кухне и не вспоминать, как Дима учил этого же Серёжку жарить зефир на костре.
— Нет, сын. Не приедут.
— Почему?
— Потому что мы теперь так… по-разному шашлык маринуем.
Жена, Лена, резко зазвенела ложкой о чашку.
— Костя, хватит.
— Что хватит? Я же правду говорю. У дяди Димы теперь свой маринад. У нас — свой. Всё честно.
На этом наш утренний диалог закончился. Лена увела Серёжку собираться в сад. Я допил холодный чай. Вот так мы и жили последние полгода. Не ссорились. Просто… существовали на разном расстоянии друг от друга. Как два спутника на одной орбите, которые больше не стыкуются.
---
А ведь начиналось всё с обычного аврала. На стройке внезапно закончилась та самая марка цемента, все поставки — только на завтра. Я выгадал три часа. Решил — заеду в гараж, возьму тот самый японский уровень, похвастаться перед ребятами.
Открываю дверь — и у меня в носу сразу две знакомых запаха. Стружка, масло. И её духи, те самые, с запахом персика, которые я дарил на прошлый Новый год.
Они не обнимались. Боже, если бы они обнимались! Может, я бы даже не заметил. Нет. Они стояли у моего верстака, где я месяц назад собирал скворечник для Серёжки. Дима что-то чертил пальцем по пыльной столешнице. Лена смотрела на эти линии, подперев щеку. И смеялась. Тихим, грудным смехом, который у неё просыпался, только когда её чтото по-настоящему смешило.
У меня в голове что-то щёлкнуло. Как переключатель канала на старом телевизоре. Ш-щёлк.
Дима первый меня увидел. Не испугался. Не отпрыгнул. Он просто застыл, и его улыбка медленно сползла с лица, как сползает желе с тарелки.
— Костян… — начал он.
— Что ты тут делаешь? — спросил я. Свой голос я не узнал. Он был плоский, как доска.
— Я… Мы… Слушай, ты не так всё понял.
Лена обернулась. Не побледнела. Наоборот, на её щеках выступили красные пятна, как всегда, когда она нервничала.
— Всё нормально, Костя. Дима просто показывал, как лучше полки в беседке укрепить.
— В беседке. Прямо сейчас. В среду. В три часа дня. Когда ты, вроде как, на смене до шести.
Наступила та самая тишина. Не «густая». А пустая. Как будто из гаража выкачали весь воздух.
— Ладно, — сказал Дима, хлопнув себя по карманам, будто ища ключи. — Мне пора. Дела.
Он прошёл мимо меня, не глядя в глаза. Дверь захлопнулась. Мы остались вдвоём.
— Ну? — я прислонился к косяку. Руки сами собой скрестились на груди. — Продолжай про полки.
— Не начинай, — резко сказала она. — Не надо этого тона.
— А какой тон нужен? Подскажи. Я не в курсе правил игры. Мой лучший друг и моя жена в среду днём в моём гараже обсуждают полки. Каким тоном про это спрашивают?
Она молча взяла свою сумку, висевшую на гвозде.
— Я пойду за Серёжкой. У него сегодня плавание.
Она вышла. Я остался один среди своих инструментов, которые вдруг стали выглядеть как чужие.
Дальше был вечер. Дети спали. На кухне горел свет. Она сидела, обхватив кружку с остывшим чаем.
— Сколько? — спросил я.
Она не стала делать вид, что не понимает.
— С весны.
— Весны. Уже лето на дворе. Получается, три месяца.
— Да.
— Где?
— Что «где»?
— Не прикидывайся, Лен. Где это было? У нас дома? На даче? В его машине, паркующейся у речки? Конкретика.
Она вздохнула. Такой усталый, пропахший больницей вздох.
— На даче. В первый раз. Потом… ещё у него в гараже. И один раз они с Лерой якобы уехали на ярмарку, а мы… мы поехали в тот лесозаготовительный посёлок, помнишь, где корчма была?
Я помнил. Мы с ней там были лет пять назад. Ели какие-то жуткие пельмени и смеялись. Теперь у этого места появилось второе досье в моей памяти.
— Почему он?
Она пожала плечами. Это движение, такое обыденное, бесило меня до тряски.
— Почему всегда «почему»? Спроси «зачем».
— Хорошо. Зачем?
— Не знаю. Наверное, чтобы чувствовать себя живой. Чтобы не быть просто… женой Кости, мамой Серёжи и Насти, сестрой Лены из процедурного кабинета.
— А кто ты с ним? — голос мой начал срываться, я сжал кулаки под столом.
— Не знаю. Другая. Просто другая.
Вот и весь разговор. Никаких слёз в три ручья. Никаких «я не хотела». Просто констатация. Получалось, что я, наши дети, наша ипотека на эту самую трёшку — это такой тяжёлый, но такой привычный груз. А он — лёгкое, воздушное «другое». Как мороженое в жаркий день. Съел — и порядка в жизни не прибавилось.
---
С Димой я встретился на стройплощадке нового ТЦ. Он приехал по делам, кажется, сантехнику какую-то закупал. Увидел меня, хотел пройти мимо, делая вид, что не заметил.
— Дима. Поговорить.
Он остановился. В его глазах я прочитал знакомый, детский страх. Как в школе, когда его вызывали к директору.
— Костя, слушай… — начал он.
— Закрой рот. Тебе сейчас нужны будут все зубы, чтобы жевать. Поэтому просто слушай. Если я увижу тебя в радиусе километра от моего дома, моих детей, моей жены — то что будет дальше, предсказать не могу. Я не герой боевика. Я прораб. Я знаю, как работают лом, кувалда и бетономешалка. Понял?
Он кивнул, быстро, как игрушечная собачка на заднем стекле.
— Ты… ты же не скажешь Лере?
Вот это меня добило. Его первая мысль — не о разрушенной дружбе. Не о моих чувствах. А о том, что скажет его жена.
— Пока — нет. Но это не из-за тебя. Просто мне её жаль. Она нормальная.
Я развернулся и ушёл. Не хлопнул дверью, не бросил напоследок колкость. Просто ушёл. И чувствовал себя не победителем, а дворником, который убирает с тротуара чью-то блевотину.
---
Дома началось самое поганое. Не крики. Молчание.
Мы стали мастерски избегать друг друга. Утром он ванная, вечером — я. Он ложится спать — я смотрю телевизор. Я прихожу с работы — она «уже спит». Настя, дочь, однажды спросила за ужином:
— Вы поругались?
— Нет, — сказали мы хором.
— А почему вы не разговариваете?
— Разговариваем, — сказала Лена, насильно улыбаясь. — Просто устаём.
— Папа устаёт строить дома, — подхватил Серёжка. — А мама — устаёт лечить людей.
— Вот именно, — я потрепал его по волосам. — Все устали.
Но мы не устали. Мы умерли. Просто ещё не упали. Жили в режиме какого-то чудовищного, вежливого чистилища. Ипотеку платили исправно. Двадцать семь тысяч в месяц. Я иногда думал: мы платим за стены, в которых нас больше нет. За призрак семьи.
Перелом наступил в день, когда Настя получила тройку по геометрии. Она всегда была отличницей. Лена сгоряча на неё накричала. Та захлопнулась в комнате. Я, вернувшись, попытался её урезонить.
— Не твоё дело, — огрызнулась Лена. — Ты тут вообще появляешься раз в неделю.
— Я работаю. Нас, между прочим, кредит душит.
— А меня что не душит? Я одна тут с ними верчусь!
— А кто тебе мешал не вертеться? Могла бы с Димой в лесозаготовительный посёлок махнуть, освежиться!
Она замолчала. Посмотрела на меня не со злостью. С… облегчением. Как будто ждала, когда же я это наконец вытащу и швырну ей в лицо.
— Всё, — тихо сказала она. — Всё, хватит. Я не могу.
— И я не могу, — ответил я. И впервые за много месяцев это была чистая правда без единой капли театральности.
---
Развод — это не драма. Это бег по кругу с папкой документов.
МФЦ, банк, опять МФЦ. Переоформление ипотеки. Нотариус. Госпошлина.
Самый душераздирающий диалог случился не с ней. С менеджером в банке, пухленькой девочкой в очках.
— То есть вы, Константин Викторович, остаётесь созаёмщиком, но проживать по адресу залога не будете?
— Да.
— Алименты будете платить? У вас же двое детей…
— Буду. Сколько там по калькулятору?
— Семь… двадцать одну тысячу.
— Хорошо.
— Вы уверены? Это же почти половина вашего дохода, плюс часть платежа по ипотеке…
— Я уверен. Заводите бумаги.
Я вышел из банка и купил в соседнем ларьке бутылку самого дешёвого пива. Выпил за один залп, стоя у урны. Горькая, гадкая пена. На вкус — как моя новая жизнь.
---
Прошёл год.
Я снял квартиру-студию. Всё, что у меня есть — диван, холодильник, телевизор и коробка с детскими рисунками. Настя и Серёжка приезжают через выходные. Мы ходим в парк, в кино, едим пиццу. У нас теперь другие разговоры. Не про школу и уроки. А про то, какие смешные люди в метро, и почему у кошки в подъезде один ус белый.
Однажды Серёжка спросил:
— Пап, а ты скучаешь по маме?
Я честно подумал. О той, что была до того дня в гараже — да. Скучаю. По той, что была после — нет.
— Не так, как раньше, — ответил я.
— А дядя Дима злой?
— Нет. Он просто… далёкий. Как Северный полюс.
Он удовлетворился этим ответом.
Лену я видел пару раз, когда забирал детей. Мы говорили только о них: «У Насти собрание в пятницу», «Серёжке купи новые кроссовки». Однажды она сказала:
— Костя… я…
— Не надо, — перебил я. — Всё уже. Дети главное.
Я не простил. Не возненавидел. Я… архивировал. Отправил тот кусок жизни в дальнюю папку на жёстком диске и поставил пароль, который не хочу вспоминать.
А ещё я недавно встретил женщину. Свету. Она стоматолог. Смешная. Мы познакомились в очереди за кофе, потому что она пыталась оплатить телефоном, а у неё села батарейка. Я за неё заплатил. Она сказала: «Вы меня сейчас спасли. Как минимум от позора». Я ответил: «Я прораб. Я спасаю конструкции от разрушения каждый день. С человеком — проще».
Мы не спешим никуда. Иногда просто молчим в телефон. Я слышу, как она там возится на кухне. И мне… нормально. Не «ах». Не «вау». Просто тихо и без этой вечной каменной глыбы под ложечкой.
Говорят, нужно прощать, чтобы идти дальше. Враньё. Чтобы идти дальше, нужно просто взять и пойти. Оглядываясь только для того, чтобы убедиться — тот пейзаж, который ты оставляешь, тебе больше не нужен. Вот и всё.
---
А у вас в жизни было что-то, что нельзя было ни простить, ни забыть — только аккуратно обойти, как провал в асфальте? Или вы считаете, что любая трещина поддаётся ремонту?
Напишите в комментах. Интересно же, как у других устроено это ремонтное хозяйство под названием жизнь. И да, если история зацепила — кликните там, где положено. Чтобы я знал, что я тут не один со своим архивным чемоданом.