В кухне висел запах пригоревшего масла, вплетенный в едкую ноту дешёвого табака. Сергей курил, высунувшись в форточку, — он обещал бросить ещё год назад, но обещания были той валютой, что давно обесценилась в их доме. Лена сидела за столом, заваленным бумагами: квитанции, счета, распечатанные выписки. Цифры не сходились. Аренда подорожала, продукты взлетели на двадцать процентов, а зарплата мужа в этом месяце снова растворилась в дымке его проектов.
— Лен? Ты вообще меня слышишь? — его голос прорвался сквозь шум в её голове. Он стоял спиной, выпуская струйки дыма в сгущающиеся сумерки. — Я ж говорю, тема железная. Виталик за две недели сто тысяч поднял. Нужно только вложиться на старте.
Лена провела ладонью по лбу. Этот монолог, в разных вариациях, длился пять лет. Китайские часы, криптовалюта, чудо-присадки для бензина. Финал всегда был одинаков: прореха в бюджете и многочасовые разглагольствования о том, что она не понимает в бизнесе и рисках.
— Сколько на этот раз? — спросила она, не отрываясь от цифр в платёжке.
— Пустяки. Двести тысяч. Можно кредит взять. Или… у нас на накопительном что-то лежит? Мы же на море копили.
Лена подняла на него глаза. В её взгляде не было гнева — только глубокая, костная усталость.
— Там тридцать тысяч, Сережа. Это подушка. На случай, если мне задержат зарплату или у тебя зуб разболится. Никаких вложений.
Он резко захлопнул створку. Окурок, описывая дугу, шлёпнулся в пепельницу.
— Вечно ты мне крылья подрезаешь! — лицо его залилось багровыми пятнами. — Как с тобой можно хоть куда-то двигаться? Я хочу для нас нормальной жизни, а ты над каждой копейкой трясёшься. Скучная ты, Ленка. Приземлённая. Мама не зря говорила — твой удел борщи да сериалы.
Упоминание Нины Петровны заставило Лenu внутренне съёжиться. Свекровь была виртуозом в искусстве выцарапывания нервов. Громкая, деятельная, свято верящая в гениальность сына, она считала Лену досадным недоразумением на его пути.
— Я не хочу ссориться. Ужин на плите. Поешь сам. Я прилягу.
Она вышла, чувствуя на спине его колкий взгляд. В спальне прикрыла дверь и подошла к платяному шкафу. На верхней полке, в коробке от зимних сапог, под слоем забытых шарфов лежал плотный конверт с шершавой бумагой.
Завещание.
Тётя Вера, двоюродная сестра матери, умерла две недели назад. Тихо, во сне. Лена была единственной, кто навещал её в последние годы. Сергей с матерью звали старуху «куркулем» и «городской сумасшедшей» за её нелюдимость и нежелание впускать их в свою «сталинку» в центре. Но к Лене тётя Вера питала суровую, молчаливую привязанность.
На прошлой неделе нотариус огласил текст и вручил заверенную копию. Квартира. Просторная, светлая, с высокими потолками и видом в тихий сквер. Не то что их съёмная «двушка» с видом на мусорные баки и гудящую трансформаторную будку.
В тот день Лена летела домой на крыльях. Ей хотелось ворваться, обнять Сергея, выдохнуть: «У нас есть дом!». Она уже рисовала в воображении ремонт, выбор обоев, его успокоенную, наконец-то, улыбку. Главная проблема — жильё — будет решена.
Но, переступив порог и увидев его развалявшимся на диване с телефоном, она замерла. Что-то холодное и липкое, смутное предчувствие, заставило её промолчать. Конверт отправился обратно в коробку. «Скажу завтра, — подумала она. — Подберу момент».
Завтра растянулось в неделю. И с каждым днём страх крепчал. Не страх перед его реакцией — страх перед тем, во что эта реакция превратит их жизнь.
В субботу утром, когда она только потягивалась, мечтая о тишине и кофе, в дверь позвонили. На пороге стояла Нина Петровна — румяная, неудержимая, с неизменной сумкой на колёсиках.
— Ещё дрыхнете? Кто рано встаёт, тому Бог подаёт! — протрубила она, вкатываясь в прихожую. — Творожку домашнего привезла. Сереженьке кальций нужен, а то он совсем извёлся.
Кухня за десять минут стала полигоном. Нина Петровна переставляла банки, критиковала средство для мытья посуды и излагала новый план.
— Я вот что придумала, дети мои, — начала она, густо намазывая творог на хлеб. — Съёмная квартира — деньги на ветер. У меня риелтор знакомый. Есть вариант. Берём ипотеку на трёшку. В новостройке, на окраине, зато воздух! И съезжаемся.
Лена едва не уронила чашку.
— Как — съезжаемся?
— Ну а как? — свекровь театрально подняла нарисованные брови. — Мою однушку сдаём, этими деньгами гасим часть платежа. Остальное — вы. Зато вместе, дружно! Я вам по хозяйству помогу, с внуками. А то Лена вечно в работе, дому внимания не уделяет.
— Мам, это как-то… — Сергей замялся, но в его голосе не прозвучало твёрдого «нет». — Мы привыкли одни.
— Какие глупости! Семья должна быть вместе. Да и ипотеку, Лена, лучше на тебя оформлять. У Сережи история кредитная… с изъяном.
Лена смотрела на них и чувствовала, как в груди нарастает холодная, тяжёлая ярость. Схема была прозрачна: ипотека на неё, жизнь под каблуком, а в случае краха — долги на ней, а имущество пополам.
— Нина Петровна, — сказала она твёрдо. — Ипотеку мы брать не будем. И съезжаться — тоже. Нам хорошо вдвоём.
Губы свекрови сложились в тонкую ниточку, лицо изобразило оскорблённую невинность.
— Вот как? Значит, тебе хорошо? А то, что мать в старости одна сидит, тебя не колышет? Эгоистка. Я всегда Сереже говорила — ты его под каблук загоняешь.
— Мам, хватит, — пробурчал Сергей, но смотрел на Лену с немым укором. — Лен, ну зачем так резко? Мама же добра хочет.
Остаток выходных Сергей ходил, как туча, вздыхал и бросал в пространство фразы: «Конечно, зачем своё жильё, когда можно чужому дяде платить», «Мама сердце вкладывает, а мы её в обиду». Лена молчала. Конверт на верхней полке жёг её изнутри, но теперь она знала точно: молчать — единственный вариант.
Развязка пришла во вторник.
Лена засиделась на работе. Возвращалась затемно, мечтая лишь о душе и тишине. Открыв дверь своим ключом, она замерла. В прихожей горел свет. На полу валялась опрокинутая коробка из-под сапог, шарфы были разбросаны.
Сердце провалилось в пустоту.
— Сережа?
Он сидел на диване. На столе перед ним лежал раскрытый конверт. Он читал. Выражение его лица менялось стремительно и пугающе. Лена прислонилась к косяку, чувствуя, как подкашиваются ноги.
Как выяснилось, он полез на верхнюю полку за старым чемоданом — решил продать пару пиджаков, чтобы покрыть долги по очередным, тщательно скрываемым ставкам. Чемодан зацепил коробку, та рухнула, и содержимое высыпалось наружу.
Он поднял на неё глаза. В них не было ни любви, ни благодарности, ни даже простого человеческого удивления. Там плясал чистый, неомрачённый восторг хищника, учуявшего добычу.
— Это… правда? — голос его дрожал от адреналина. — Твоя тётка? Квартира на Садовой?
Лена кивнула.
— Ох… — выдохнул он и вдруг сорвался с места, забегав по комнате. — Охренеть! Лен! Ты понимаешь, что это?! Это же джек-пот!
Он подскочил, схватил её за плечи, но не обнял — встряхнул, будто проверяя на прочность.
— Мы богаты! Цены там какие, ты видела? Там за одни стены можно две квартиры в спальнике взять и на машину останется!
— Сережа, это её квартира. Я не хочу её продавать, — тихо сказала Лена. — Я хочу там жить. Там её книги, её вещи…
— Какие вещи?! — отмахнулся он, будто от сентиментальной чепухи. — Очнись! Старый фонд, трубы гнилые, соседи древние. И ремонт — золотой. Только продажа! Слушай сюда!
Он загибал пальцы, расхаживая как генерал перед битвой.
— Продаём эту развалюху. Берём трешку в новостройке — современную, просторную. Нам. Машину — мне для дела, для статуса. И — главное! — маме студию рядом. Она мечтает переехать. Все проблемы — разом!
Лена смотрела и не узнавала. Или узнавала окончательно. За пять минут он распланировал жизнь, к которой не имел ни малейшего отношения. Он не сказал «твоя квартира». Только «мы», «нам», «маме».
— Сережа, подожди…
— Чего ждать?! Куй железо! — он схватил телефон. — Сейчас маме позвоню, она с ума сойдёт!
— Не звони. Давай обсудим сначала сами.
Но он уже не слышал. Громкая связь, и его голос, переполненный ликованием, заполнил комнату.
— Мам! Сидишь? Сядь! Новости обалденные!
— Сынок? Что случилось? — встревоженный голос Нины Петровны.
— Случилось! Помнишь тётку Ленкину, Веру? Ту, нелюдимую? Приказала долго жить! И квартиру оставила! В центре! Потолки три метра!
— Боже правый… Царствие ей небесное, — голос мгновенно стал деловым и цепким. — На Лену записано? Документы на руках?
— На руках! Завещание!
— Слава тебе, Господи! — ликование прорвалось наружу. — Сереженька, это судьба! Слушай меня: продавать, и срочно! Пока рынок не просел. У меня Лариса-риелтор, всё устроит. Жить там нельзя — склеп. Купим вам нормальное жильё, и мне рядом студиечку, чтобы я могла помогать…
— Да, мам, я так и думал! Завтра приедем, всё обсудим! Мы при деньгах!
Лена стояла неподвижно. Каждое слово било по сознанию тяжёлым молотом. «Приказала долго жить». «Склеп». «Нам оставила». Они делили шкуру неубитого зверя, плясали на костях, и в их арифметике не было её, Лены. Она была лишь функцией, подписью, инструментом.
Интуиция, всё это время шептавшая ей «молчи», теперь кричала в полный голос. И когда он, закончив разговор, повернулся к ней с сияющим, победным лицом, она увидела его настоящего. Не мужа, не партнёра. Альфонса. Приспособленца, для которого её мир — лишь ресурс.
— Всё, мать на седьмом небе. Завтра с утра — к Ларисе. Отгул возьмёшь.
Лена медленно подошла к столу, взяла листы, аккуратно сложила их. Подняла глаза.
— Ты никуда не едешь. И я не еду.
— Чего? — улыбка сползла с его лица. — Лен, ты в себе? Мама всё уладит…
— Квартиру тёти Веры я продавать не буду. Я буду жить в ней. Одна.
Он сморщил лоб, будто услышал бессмыслицу.
— Одна? А я? Мы же семья.
— Семья? — она усмехнулась, и в этом звуке была вся накопившаяся горечь. — Ты только что радовался смерти моей родни. Назвал её дом — халупой. Уже купил квартиру маме. Ты меня спросил хоть раз? Хоть что-то?
— Да чего тебя спрашивать-то?! — взорвался он. — Баба ты, тебя любого нагнут! Я мужик, мне решать! Я о нас забочусь!
— Ты заботишься о своём комфорте и прихотях своей матери. За мой счёт. Как и всегда.
— Ага, вот как! — его лицо исказила злоба. — Квартирку получила — и возгордилась? Да ты без меня сгинешь! Кто тебе что починит? Кто защитит?
— Сантехник починит. За деньги. А защищать… меня надо было от тебя самого.
— Иди ты! — он резко махнул рукой. — Скряга. Мама права была — ты всегда себе на уме. Ладно, живи в своём склепе. Только когда на ремонт денег не станет, ко мне не ползи.
— Не приду.
— И отлично! — он плюхнулся на диван, щёлкнул пультом. — Иди, остынь. Завтра поговорим, как дурь выветрится. Документы положи на стол, не растеряй.
Она смотрела на него с отстранённым любопытством. Он и вправду не понимал. Для него это была очередная ссора, после которой она растает и всё пойдёт по-старому.
Она вышла в коридор, достала с антресоли его большую спортивную сумку — пыльную, неиспользуемую. Вернулась и бросила к его ногам.
— У меня теперь есть дом. У тебя есть десять минут, чтобы собраться.
Он остолбенел. Выключил телевизор. Уставился на сумку.
— Ты… это серьёзно? Выгоняешь? Из-за квартиры?
— Не из-за квартиры. Из-за предательства. Ты предал нас, увидев деньги. Выбрал мать и свой комфорт. Вот и иди к ним.
— Я никуда не пойду! — взвизгнул он, вскакивая. — Я здесь живу! Мои вещи тут! Я муж, я имею право!
— Квартира съёмная. Договор на мне. А та — моё наследство, Сережа. Твои права здесь — на твои носки и майки. Девять минут.
Он посмотрел в её глаза — и, видимо, наконец увидел там непробиваемую твёрдость. Лёд.
— Сука… — прошипел он и начал срывать с полок вещи, швырять их в сумку. — Я на тебя годы убил! Терпел твой характер! А ты… Богатой стервой возомнила? Подавись своими метрами!
Он метался, матерился, набивал сумку. Лена стояла, скрестив руки. Не было боли. Была лишь глубокая, физическая брезгливость.
— Мой ноутбук не трогай. И кофеварку оставь. Это подарок коллег.
— На хрен нужна твоя кофеварка! — но руку отдернул.
Через десять минут сумка была набита. Он стоял в дверях, застёгивая куртку на дрожащие руки.
— Ты ещё вернёшься. К маме на коленях приползёшь прощения просить. Будешь жалеть.
— Ключи. На тумбочку.
Он швырнул связку на пол — звонко, о металлический поддон. Дверь захлопнулась с таким гулом, что задребезжали стёкла.
Лена подошла, щёлкнула замком. Раз. Два. Взвела цепочку.
Тишина обрушилась на квартир, густая и почти осязаемая. Исчез фоновый гул телевизора, его шаги, его тяжёлое дыхание. Исчез запах.
Она прошла на кухню, распахнула окно настежь. Холодный ночной воздух хлынул внутрь, смывая духоту. Лена вдохнула полной грудью.
Телефон вибрировал. Сообщение от Нины Петровны: «Лена, что ты себе позволяешь?! Сережа в шоке! Ты выгнала мужа в ночь! Мы семья, мы должны держаться вместе! Немедленно верни ключи и извинись!»
Лена улыбнулась. Ответила коротко: «Нина Петровна, ваш сын едет к вам. Делите с ним радость. Квартиру оставлю себе. Всего доброго.»
Заблокировала номер. Потом — номер Сергея. Завтра — звонок юристу. Начать процесс развода. Оформить наследство. Но завтра.
Она поставила чайник, достала из холодильника бутылку вина — ту, что берегла «для случая». Случай наступил. Налила бокал, села у окна.
Где-то в центре города стоял старый дом. Там пахло прошлым веком, пылью книг и покоем. Там начиналась другая жизнь. Без упрёков, без тягостного чувства долга, без ощущения, что тебя используют.
Она сделала глоток. Терпко, сладко, горько одновременно. Как и свобода.
Завтра будет трудно. Бумаги, суды, хамство в телефонной трубке. Но это — завтра. А сейчас у неё была только эта тишина, тёплый хрусталь в руке и ключи, отпирающие дверь не в квартиру, а в себя саму. И тихий голос интуиции, который, как выяснилось, был самым честным из всех, что она когда-либо слышала.