— Ирочка, ты же понимаешь, что мне в моем возрасте очень тяжело каждый раз собирать справки для поликлиники? — Валентина Петровна в очередной раз присела на краешек дивана и посмотрела на меня с таким видом, будто я должна была немедленно броситься решать все ее проблемы.
Я поставила чашку на стол и постаралась сохранить спокойствие. Эта тема всплывала уже третий раз за неделю, и каждый раз свекровь подбиралась к ней с разных сторон.
— Валентина Петровна, мы уже обсуждали это. Квартира однокомнатная, у нас с Димой и так тесновато. Прописка ничего не изменит в плане справок.
— Как не изменит? — женщина возмутилась и даже привстала. — Я смогу прикрепиться к местной поликлинике! А то каждый раз через весь город ехать приходится. В моем-то возрасте!
Свекрови было шестьдесят два года, и надо признать, выглядела она вполне бодро. Каждое утро делала зарядку, ходила в бассейн два раза в неделю и обожала путешествовать с подругами. Но как только речь заходила о каких-то просьбах, возраст сразу становился главным аргументом.
— Мама, давай я помогу тебе оформить все через госуслуги, — предложил Дима, который до этого молчал, уткнувшись в телефон. — Там сейчас все проще.
— Ты что, сынок? Какие услуги? Я в этих ваших интернетах ничего не понимаю! Нет, мне нужна прописка здесь. Хотя бы временная. Ирочка, ну что тебе стоит?
Вот тут я и почувствовала, как терпение начинает заканчиваться. Квартира была куплена на мои деньги еще до брака. Дима тогда только начинал работать, а у меня была приличная сумма, накопленная за годы работы в банке. Мы договорились, что квартира остается моей собственностью, и он никогда не претендовал на это. А вот свекровь считала иначе.
— Валентина Петровна, вы же прекрасно знаете, что это моя квартира. И я не хочу никого прописывать. Мне это просто не нужно.
— Не нужно? — свекровь вскинула брови. — А если мне плохо станет? Если скорую вызывать придется? Они же спросят прописку!
— Мам, при чем тут скорая и прописка? — Дима наконец оторвался от телефона. — Тебе помогут в любом случае.
Валентина Петровна обиженно сжала губы и замолчала. Но я понимала, что это ненадолго. Когда свекровь что-то задумывала, она доводила дело до конца. За три года нашего брака я успела это хорошо изучить.
Следующая попытка последовала через несколько дней. Я пришла с работы уставшая, хотелось просто принять душ и рухнуть на диван. Но на кухне меня уже ждала Валентина Петровна с подругой Людмилой Ивановной.
— Ирочка, вот познакомься! Люда тоже у невестки прописана, уже пять лет живет спокойно. Никаких проблем!
Людмила Ивановна закивала и начала рассказывать, как это удобно и правильно, что молодые должны заботиться о старших, что это святое дело. Я слушала и понимала, что меня просто обрабатывают. Причем довольно грубо.
— Простите, мне нужно переодеться, — прервала я монолог Людмилы Ивановны и отгородилась ширмой, за которой стояла наша кровать.
Дима лежал и смотрел новости по телефону.
— Твоя мама привела агитатора, — тихо сказала я, стягивая пиджак. — Теперь мне рассказывают, какая я бессердечная.
— Не обращай внимания. Мама просто привыкла настаивать на своем.
— Дим, а ты понимаешь, что если я ее пропишу, потом выписать будет практически невозможно? Даже через суд это годы могут тянуться!
Он тяжело вздохнул и выключил звук на телефоне.
— Понимаю. Но она же моя мама. Мне неловко просто так отказывать.
— А мне неловко лишаться собственной квартиры! Дим, давай будем честны. Твоя мама хочет прописаться не для поликлиники. Она хочет получить право на эту квартиру. Я же не дура!
Муж промолчал. И это было хуже любых слов. Значит, он тоже так думал, просто не хотел признавать.
Валентина Петровна не сдавалась. Она звонила мне на работу, приезжала без предупреждения, приводила то риелторов, которые якобы подтверждали, что прописка ничего не значит, то юристов из своей поликлиники. Один раз даже священника привела, который начал говорить о том, что нужно почитать старших.
— Валентина Петровна, хватит уже! — не выдержала я в очередной раз. — Я не буду вас прописывать, и точка! Хоть всю церковь приводите!
— Ах вот как? — свекровь налилась краснотой. — Значит, тебе мои годы ничего не значат? Значит, ты готова выставить пожилого человека на улицу?
— Какую улицу? У вас прекрасная двухкомнатная квартира в центре!
— Это не то! Мне нужна прописка здесь! Я имею на это право! Дима — мой сын, а значит, и я здесь имею право жить!
— Нет, не имеете! Это моя собственность!
Мы кричали минут десять, пока не вернулся Дима. Он был бледный и растерянный, не понимал, на чью сторону встать. А Валентина Петровна собрала сумку и ушла, громко хлопнув дверью.
Вечером она позвонила сыну и сказала, что у нее поднялось давление от нервов, что она всю ночь не спала, что вообще готова отказаться от сына, раз он выбрал такую жену.
— Ир, может правда прописать? — устало сказал Дима. — Ну чтобы мама успокоилась хоть.
— Нет, — твердо ответила я. — И даже не проси. Я не собираюсь рисковать квартирой ради ее капризов.
Прошло еще две недели. Валентина Петровна объявила бойкот и не звонила. Я уже начала надеяться, что она отстала, как однажды вечером раздался звонок в дверь. На пороге стояла свекровь с двумя огромными сумками.
— Раз ты не хочешь меня прописывать по-хорошему, буду жить так! — заявила она и прошла в квартиру. — У меня обострился радикулит, врач сказал, что мне нужен покой и уход. Вот я и приехала к сыну!
Дима растерянно посмотрел на меня. Свекровь тем временем уже стаскивала обувь и начала раскладывать вещи на диване.
— Подождите! — остановила я ее. — Валентина Петровна, у нас однокомнатная квартира! Где вы собрались жить?
— Здесь, на диване. Диму я рожала, поднимала, на ноги ставила! Теперь он обязан мне помочь! А ты, Ирочка, если настоящая жена, должна это понять!
Она устроилась на нашем диване, разложила вещи и включила телевизор. Я стояла и не верила происходящему. Дима ушел на кухню курить.
Так началась наша совместная жизнь втроем. Валентина Петровна вставала в шесть утра, гремела посудой, включала телевизор на полную громкость. Она постоянно жаловалась на здоровье, требовала особой еды, критиковала мою готовку. При этом к врачу идти отказывалась наотрез.
— Мне просто нужен покой и забота родных! — заявляла она.
Через неделю такой жизни я поняла, что это война на истощение. Свекровь специально создавала невыносимые условия, чтобы я сдалась и прописала ее. Но я держалась.
А потом случилось то, что переполнило чашу. Я пришла с работы и обнаружила в квартире трех незнакомых женщин. Они сидели на моем диване, пили чай из моих чашек и громко обсуждали чьи-то семейные дела.
— Валентина Петровна, это что? — спросила я, стараясь сохранять спокойствие.
— А, Ирочка! Познакомься, это мои подруги. Мы тут немного посидим, поговорим. Ты не против?
Я была против. Очень против. Но свекровь даже не дождалась моего ответа, продолжив беседу с гостьями. На стенах я заметила новые фотографии в рамках — семейные снимки Валентины Петровны. На полке появились ее статуэтки. В шкафу висела уже не только ее одежда, но и постельное белье, полотенца.
Она обживала мою квартиру. Медленно, но уверенно превращала ее в свою.
Вечером я сказала Диме, что если его мать не съедет добровольно, я подам на развод.
— Ира, ты серьезно? Из-за мамы? — он смотрел на меня так, будто я предлагала что-то немыслимое.
— Дим, ты вообще понимаешь, что происходит? Твоя мать захватила нашу квартиру! Она приводит гостей без спроса, расставляет свои вещи, распоряжается здесь как хозяйка!
— Ну она же не со зла! Просто хочет чувствовать себя нужной!
— А мне что, чувствовать себя лишней в собственной квартире? Дима, я устала! Я работаю целый день, прихожу домой и не могу даже спокойно отдохнуть! Твоя мать следит за каждым моим шагом, критикует, учит жизни!
— Она моя мама! Я не могу просто выставить ее на улицу!
— А я твоя жена! И это моя квартира! Я имею право решать, кто в ней живет! Выбирай, Дима. Или она уезжает, или я ухожу.
Он молчал. Долго молчал, а потом тихо сказал:
— Мне нужно подумать.
Эти слова ударили больнее, чем я ожидала. Ему нужно было подумать. Выбрать между матерью и женой. И я поняла, что исход может быть не в мою пользу.
На следующий день я взяла отгул и поехала к своему знакомому юристу. Рассказала всю ситуацию. Он покачал головой и сказал, что выселить свекровь будет сложно, но можно попробовать через суд доказать, что она создает невыносимые условия проживания.
— Только это долго и нервно, — предупредил он. — Месяцев шесть минимум. Лучше решить по-хорошему.
Но по-хорошему не получалось. Валентина Петровна уже открыто говорила подругам, что скоро пропишется в центре города в прекрасной квартире. Что невестка вот-вот сдастся.
И тут меня осенило. Если свекровь так хочет прописку, пусть получит. Только не ту, на которую рассчитывает.
Я позвонила своей двоюродной сестре Марине, которая жила в деревне в ста километрах от города. У нее был старый дом, который она когда-то получила в наследство от бабушки. Дом был оформлен как жилой, но Марина давно там не жила и собиралась продавать. Он стоял почти на отшибе, и хотя был пригоден для проживания, удобств там было минимум — печное отопление, водопровод только холодный, туалет на улице.
— Марин, а можно я оформлю прописку в твоем доме для одного человека? Временно, месяца на три?
— Да хоть навсегда, — засмеялась сестра. — Мне все равно, дом пустует. Только зачем тебе это?
Я объяснила ситуацию. Марина смеялась долго и искренне.
— Ир, ты гений! Давай оформляй! Дом жилой, все документы в порядке. Приезжай, я согласие дам как собственник.
Оформление документов заняло около недели. Марина дала письменное согласие как собственник, я получила выписку из ЕГРН, подтверждающую, что дом зарегистрирован как жилое помещение, и подготовила все необходимые бумаги.
Каждый день этой недели был испытанием. Валентина Петровна окончательно освоилась в квартире и вела себя как полноправная хозяйка. Она переставляла мебель, перевешивала шторы, даже выбросила мой любимый плед, сказав, что он старый и некрасивый.
Дима пытался сохранять нейтралитет, но я видела, как он мучается. Он разрывался между нами и не знал, что делать. Мы почти перестали разговаривать. По вечерам он сидел на кухне до поздней ночи, а я лежала за ширмой и думала, не ошиблась ли я с этим браком.
Когда все документы были готовы, я пришла домой и с самым серьезным видом сказала свекрови, что готова ее прописать.
Валентина Петровна аж подскочила от радости.
— Ирочка! Ну наконец-то ты поняла! Я же говорила, что мы договоримся! Когда поедем оформлять?
— Только не здесь, — спокойно добавила я. — У меня есть другая жилплощадь. Вот туда и пропишу.
— Какая другая? — свекровь насторожилась.
— Дом в деревне. От бабушки достался, оформлен на мою сестру. Она дала согласие прописать вас там как собственник. Вам же просто прописка нужна, верно? Для поликлиники?
Лицо Валентины Петровны вытянулось.
— Что? Какая деревня? Мне нужна прописка здесь!
— Здесь не будет. А в деревне — пожалуйста. Хотите посмотреть, как выглядит дом?
Я достала телефон и показала фотографии. Старые бревенчатые стены, покосившийся забор, заросший двор, колодец с покореженным ведром, уличный туалет.
— Дом жилой, все оформлено официально, есть выписка из реестра недвижимости, — продолжала я невозмутимо. — Правда, воду из колодца носить придется, и печку топить зимой. Туалет на улице. Но вы же говорили, что вам просто прописка нужна? Для врачей?
Валентина Петровна смотрела на экран, и лицо ее медленно меняло цвет. Сначала она покраснела, потом стала какой-то серой.
— Ты... ты издеваешься? — выдавила она наконец.
— Ничуть. Свекровь требовала прописать ее в моей квартире. Вот я и предлагаю прописать в жилплощади, которая в моем распоряжении. Документы готовы, сестра согласие дала, можем хоть завтра ехать оформлять. Через неделю будете с пропиской.
— Ты... как ты смеешь! Я твоему мужу мать! Я заслуживаю уважения!
— Уважение — это взаимно, Валентина Петровна. Вы две недели жили в моей квартире, перевернули здесь все вверх дном, выбросили мои вещи, распоряжались как у себя дома. И при этом говорили подругам, что я скоро сдамся и пропишу вас. Вот я и готова прописать. В деревне.
Свекровь открывала и закрывала рот, но слова не шли. Дима сидел бледный, переводя взгляд с меня на мать.
— Мамочка, — наконец выдавил он. — Может правда... может тебе лучше домой? К себе?
— Как домой? — Валентина Петровна обернулась к сыну. — Ты на ее стороне? Ты согласен, чтобы меня в какую-то деревню отправили?
— Никто никого не отправляет, — вмешалась я. — Просто предлагаю именно то, что вы хотели. Прописку. В жилом доме. Или вы хотели именно эту квартиру?
Повисла тишина. Валентина Петровна смотрела на меня с такой ненавистью, что я поежилась. Но держалась.
— Ты пожалеешь об этом, — тихо сказала свекровь. — Запомни мои слова. Когда-нибудь ты состаришься. И твои дети тоже будут решать, нужна ты им или нет. Вот тогда вспомнишь эту деревню и мои слова.
Она встала, начала собирать вещи. Дима попытался помочь, но она отмахнулась.
— Не надо, сынок. Раз твоя жена решила, что я здесь лишняя, значит так тому и быть. Поеду к себе. Буду жить одна. Как всегда.
Эти слова должны были вызвать чувство вины. И они вызвали. Но я понимала, что если сдамся сейчас, то уже никогда не смогу отстоять свои границы.
Валентина Петровна уехала тем же вечером. Дима помог ей донести сумки до такси и долго стоял на балконе, глядя вниз. Когда вернулся, посмотрел на меня так, будто видел в первый раз.
— Ты правда хотела ее в деревню прописать? — тихо спросил он.
— Нет. Я хотела показать ей, что не все решается манипуляциями и давлением. Твоя мама не просто прописку хотела, Дим. Она хотела эту квартиру. Она уже распоряжалась здесь как хозяйка. Еще месяц — и она бы меня отсюда выжила.
— Я знаю, — он тяжело вздохнул и опустился на диван. — Просто не хотел это признавать. Мне было проще думать, что мама просто заботится о своем здоровье. Что ей правда нужна помощь.
— А на самом деле?
— На самом деле она всегда так. С детства. Если она чего-то хочет, она добьется этого любой ценой. Папа всегда ей во всем уступал. И я привык так же.
Мы долго сидели молча. Я не знала, что сказать. С одной стороны, я выиграла эту битву. Моя квартира снова стала моей. Но с другой стороны, какой ценой? Дима смотрел на меня иначе. Не враждебно, но и не так, как раньше.
— Ты злишься на меня? — спросила я.
Он помолчал, потом покачал головой.
— Нет. Я злюсь на себя. Что не смог защитить тебя. Что позволил маме так себя вести. Что заставил тебя идти на такие крайности.
— Дим...
— Нет, правда. Ты две недели мучилась. Терпела. А я просто отмалчивался и надеялся, что все как-нибудь само рассосется. Прости меня.
Я обняла его. И впервые за долгое время почувствовала, что мы снова вместе. Не по разные стороны баррикад, а на одной стороне.
Валентина Петровна не звонила месяц. Потом начала постепенно выходить на связь — сначала короткие сообщения Диме, потом редкие звонки. О прописке больше не заикалась. Видимо, поняла, что этот номер не пройдет.
Мы виделись с ней пару раз — на нейтральной территории, в кафе. Разговаривали вежливо, но холодно. Она больше не называла меня Ирочкой, только по имени. И я чувствовала в ее взгляде ту самую обиду, которую она озвучила перед отъездом.
Дима пытался наладить отношения между нами, но я понимала, что прежними они уже не будут. Что-то сломалось в тот момент, когда я показала ей фотографии деревенского дома. И это было не только ее доверие ко мне. Это была иллюзия, что она может управлять жизнью своего сына и его семьей.
А я больше не чувствовала вины. Моя квартира осталась моей, границы были отстояны, и никакие уговоры и манипуляции не помогли отобрать у меня то, что мне принадлежало. Иногда нужно просто проявить характер и не поддаваться на давление, даже если это давление идет от самых близких людей. Даже если потом приходится жить с последствиями этого выбора.