Мне позвонил сантехник в семь утра. Говорит, соседка снизу жалуется, у нас опять течь. Я отменил все встречи и поехал домой. На три дня раньше.
В самолёте думал: вот сюрприз будет. Приведу в порядок этот чёртов кран, а вечером встретимся с Катей как ни в чём не бывало. Я даже купил в duty-free духи, которые она однажды ткнула в витрине пальцем. Коробочка жгла карман.
Ключ застревал. Я толкнул дверь плечом, и она скрипнула — звук, которого раньше не было. В прихожей пахло жареной картошкой и её шампунем. И ещё чем-то… Терпким, мужским. Дешёвый одеколон «Сафари». У моего отца такой был.
— Кать, это я! — крикнул я, скидывая ботинки. — Сантехнический десант прибыл!
Тишина. Потом из гостиной послышался сдавленный звук — будто кто-то резко прикрыл рот ладонью. Я прошёл по коридору.
Они не целовались. Они даже не обнимались. Она сидела на подоконнике, поджав ноги, в моей старой футболке. Он стоял напротив, прислонившись к шкафу, в рубашке с закатанными до локтей рукавами. Между ними в воздухе висело неловкое, сладковатое напряжение. То самое, которое бывает после. Я его узнал сразу. Потому что оно было нашим, с ней, лет пять назад.
— Денис, — сказала Катя без интонации. Просто констатировала факт, как погоду за окном.
Мужчина обернулся. Лет сорок. Небритый, с морщинами у глаз, которые называют «гусиными лапками». Не архитектор. Скорее, кто-то из сферы услуг. Менеджер, бармен.
— Привет, — сказал он. Голос низкий, хрипловатый, от сигарет. — Я Сергей.
Он не испугался. Не начал оправдываться. Просто сказал «привет», как будто мы были старыми приятелями, которые случайно встретились у меня дома.
— Выйди, — сказал я. Голос не слушался, сел на связках.
Он кивнул, будто так и надо. Подошёл к дивану, взял потрёпанную кожаную куртку.
— Позвоню, — бросил он Кате через плечо. Не «созвонюсь», не «наберу». А именно «позвоню», с той интимной уверенностью, которая не предполагает отказа.
Дверь захлопнулась. Мы остались одни.
— Сколько? — спросил я.
Она сползла с подоконника, прошла на кухню. Я услышал, как она наливает воду в стакан. Долгий глоток.
— С сентября, — донёсся её голос. — Ты тогда улетал в Красноярск.
— Почему здесь?
— У него нет своего жилья. Снимает комнату в Люберцах. Неудобно.
«Неудобно». Это слово врезалось в мозг. Ей было неудобно ехать в Люберцы, поэтому она привела его в нашу квартиру. На наш диван. На нашу постель, пахнущую нашим стиральным порошком.
Я вошёл на кухню. Она стояла у раковины, сжимая стакан так, что костяшки пальцев побелели.
— Он кто?
— Музыкант. Играет в пабах. Иногда на корпоративах. — Она говорила монотонно, глядя в окно. — Он не важен.
— Но для чего-то важен. Раз уж он здесь.
Она резко повернулась.
— Для чего? Для того, Денис, чтобы хоть кто-то слушал, как прошел мой день! Чтобы спрашивал не «оплатила ли я интернет», а «смеялась ли я сегодня». Чтобы смотрел на меня, а не в экран ноутбука! Да, он простой. Да, у него дырявые кроссовки и дурацкий одеколон. Но он ЗДЕСЬ. Физически здесь, когда ты — везде, только не дома!
Она кричала. А я поймал себя на мысли, что анализирую её речь. «Классическая претензия одинокой жены к успешному мужу. Шаблон. Надо бы ей это сказать». Я превратился в циника ещё до того, как всё осознал.
— И что теперь? — спросил я удивительно спокойно.
— Не знаю, — она вытерла ладонью щеку. Слёз не было. Была усталость. — Я не прошу прощения. И не предлагаю развод. Я не знаю.
Эта «неопределённость» ударила сильнее, чем истерика или мольбы. Она даже не пыталась меня удержать. Просто констатировала факт своего замешательства. Я был одним из вариантов. Возможно, не лучшим.
— Мне нужно уехать, — сказал я.
— Куда?
— Не знаю. В отель.
— Останься, — её голос впервые дрогнул. — Поговорим нормально.
— Мы только что поговорили «нормально». Всё стало только хуже.
Я пошёл в спальню. Стал сгребать вещи в спортивную сумку. Носки, футболки, зарядку. Она стояла в дверях.
— Денис, я…
— Не надо, — перебил я. — Ничего не надо. Молчи уже.
В прихожей я наступил на что-то мягкое. Это была коробка с духами. Она выпала у меня из кармана. Я поднял её, повертел в руках, потом швырнул в мусорное ведро. Попал. Коробка глухо шлёпнулась о пластик.
Я вышел, не оглядываясь.
---
Гостиница «Ягодная» на окраине. Я останавливался тут лет десять назад, когда мы с Катей снимали нашу первую квартиру и ждали, когда освободится наша. Номер не изменился: те же выцветшие шторы, тот же липкий ковёр с пятнами неизвестного происхождения.
Я включил телевизор. Шла реклама средства от грибка. Выключил. Лёг на кровать и уставился в потолок. Внутри была не боль, не ярость. Пустота. Как после сложной операции, когда анестезия ещё не отошла.
Телефон затикал сообщениями. Она писала.
Катя: Прости.
Катя: Это не значит, что я тебя не люблю.
Катя: Ты просто очень далеко. Всегда.
Я не ответил. Вместо этого набрал отца.
— Алё, сынок. Что случилось? День же будний.
— Пап, можно я к тебе приеду? На пару дней.
Пауза. Потом тяжёлый вздох.
— Катя?
— Да.
— Живая?
— Живая.
— Приезжай. Только хлеб купи по дороге, у меня закончился.
---
Отцовская кухня, табачный дым и запах старого дерева. Он молча поставил передо мной чашку чая, положил рядом пачку «Беломора».
— Рассказывай, — сказал он. — Только без соплей. Факты.
Я выдавил из себя факты. Приехал раньше. Чужой мужчина. Музыкант. С сентября.
Отец слушал, раскуривая очередную самокрутку.
— И что ты чувствуешь? — спросил он, когда я замолчал.
— Ничего. Пустоту. И… брезгливость. К ней. К себе. К этой квартире.
— Брезгливость — это нормально, — кивнул он. — Значит, ещё не сгнило. А вот если бы начал искать причины в себе — всё, пиши пропало. Стал бы тряпкой.
— Что делать-то?
— Хочешь совет? Уйди совсем. Сейчас. Пока эта брезгливость не прошла. Потом она пройдёт, и ты начнёшь вспоминать, как её волосы пахли, и вернёшься. А надо не возвращаться.
— Почему?
— Потому что трещина, сынок, она не в полу, чтобы её цементом замазать. Она в воздухе. Будешь её всегда чувствовать. Будешь воздух этот нюхать и травиться потихоньку. Лучше уж в новой хате пыль глотать.
Он говорил не о метафорической стекловате, а о трещине в воздухе. Это было куда страшнее и понятнее.
---
Я прожил у отца неделю. Катя писала каждый день. Её сообщения эволюционировали.
День 2: Я сказала ему, чтобы он не звонил. Он пытался спорить. Я выключила телефон.
День 4: Заказала тот торт, который ты любишь, с вишней. Половина стоит в холодильнике.
День 6: Поменяла код от домофона. На нашу старую дату. Помнишь?
Она пыталась. Искренне. Это было видно. И от этого становилось только хуже. Каждое её сообщение было кирпичиком в стене нашего нового, хрупкого мира. Мира «после». А я не хотел жить в мире «после». Я хотел, чтобы было «как раньше». Но «раньше» оказалось мифом.
На восьмой день я вернулся. Без предупреждения. Просто приехал и позвонил в дверь. Она открыла сразу, будто стояла за ней. На ней были мои старые спортивные штаны и кофта. Без макияжа. Выглядела на шестнадцать.
— Привет, — сказала она.
— Привет.
Мы обнялись. Она вжалась в меня, мелко дрожа. Я почувствовал запах своего же стирального порошка от её кофты. Это был странный, круговой обман чувств.
— Я всё исправлю, — прошептала она в мою грудь. — Ты только дай шанс. Один шанс.
Я кивнул. Не потому что верил. Потому что иначе надо было что-то говорить, а слов не было.
---
Мы не пошли к психологу. Мы начали играть в идеальную пару. Она стала нежной, внимательной. Готовила мои любимые блюда, смотрела со мной футбол, хотя ненавидела его. Я старался приходить раньше, выключал рабочий телефон за ужином, водил её в кино.
Мы даже поехали на выходные в Петербург. Сели в купе поезда, как в старые времена. Она прижалась ко мне плечом, смотрела в темноту за окном.
— Помнишь, как мы в Сочи ехали? Ты всё подушку у меня воровал, — сказала она.
— Помню, — соврал я. Я не помнил. В моей голове теперь был жёсткий фильтр: все воспоминания делились на «до» и «после». И «до» казались тусклыми, ненастоящими, как чужие фотографии.
В номере гостиницы мы занялись любовью. Всё было так, как она любила. Нежно, медленно. А я в какой-то момент, глядя в потолок, подумал: «Интересно, а с ним она была тише или громче?». И от этой мысли меня вырвало. Буквально. Я едва успел добежать до ванной.
Она сидела на кровати, завернувшись в простыню, когда я вернулся.
— Ты ненавидишь меня, — констатировала она.
— Нет, — честно ответил я. — Я себя ненавижу. За то, что не могу это вычеркнуть.
— Никто не может, — тихо сказала она. — Я тоже.
Это было наше первое честное признание за весь месяц. Мы не могли вычеркнуть. Ни я — её измену. Ни она — его. Он стал частью нашей истории, как грязное пятно на белой рубашке, которое уже въелось.
---
Мы вернулись в Москву и продолжили играть. Но игра давала трещины. Моментами.
Сцена первая.
Она красилась в прихожей перед зеркалом.
— Куда? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.
— С Ленкой в ТЦ, туфли ей выбрать. Ты же не против? — Она посмотрела на меня в отражение.
Я посмотрел на тюбик новой помады яркого, почти алого цвета. Она раньше такие не носила.
— Не против, — сказал я. И добавил, уже не сдержавшись: — Только «Сафари» там в пробниках не нюхай. Голова заболит.
Она замерла. Кисть с румянами остановилась в сантиметре от щеки. В зеркале наши взгляды встретились на долю секунды. Полная тишина. Потом она беззвучно опустила кисть и продолжила красить другую щёку.
Сцена вторая.
Мы мыли посуду. Она рассказывала анекдот про врача. Её телефон на столе вибрировал от уведомления. Она даже не прервалась, просто скользнула к нему взглядом. Быстро, не более чем на полсекунды. Но я увидел. И я понял, что больше никогда не смогу не заметить этих взглядов. Никогда. Они будут всегда. Десять, двадцать, тридцать лет. Как тик.
Сцена третья. Финальная.
Она спала. Я лежал рядом и смотрел в потолок. В соседней квартире кто-то включил музыку. Тихо, сквозь стену пробивался бас. И вдруг мелодия стала узнаваемой. Это была та самая песня, что играла в баре, где мы с Катей познакомились. Наша песня.
Я ждал, что она проснётся. Шепнёт: «Слышишь?». Может, улыбнётся сквозь сон. Что-то.
Она перевернулась на другой бок и глухо, сонно пробормотала:
— Выключи…
Не «нашу песню». Не «это». А просто «выключи». Сонным, раздражённым тоном человека, которого отвлекают от сна.
И всё. Всё сложилось. Трещина в воздухе, о которой говорил отец, разверзлась и поглотила последние остатки «раньше». Не стало ни «до», ни «после». Стало «никогда».
Утром я встал первым. Собрал в ту же спортивную сумку самое необходимое. Не всё. Только то, что не было связано с ней. Она стояла на кухне, пил кофе, смотрел в окно.
— Я ухожу, — сказал я.
Она не обернулась. Только слегка опустила плечи, будто приняла тяжесть, которую ждала.
— Навсегда? — спросила она тихо.
— Да.
— Почему? — наконец обернулась. Лицо было спокойным, почти безразличным. И от этого — бесконечно чужим.
— Потому что я не могу простить. А ты не можешь забыть. И мы оба не можем сделать вид, что этого не было. Значит, мы будем мучить друг друга. До конца.
— А любовь? — спросила она, и в её голосе впервые прозвучала надтреснутая нота.
— Любовь кончилась 15 декабря, в семь вечера, когда я вошёл в гостиную, — сказал я. — Всё, что было после — её похороны. Затянувшиеся.
Она кивнула. Больше не стала ничего говорить. Ни просить, ни кричать. Просто кивнула, приняв мой вердикт.
Я вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. В подъезде пахло жареным луком и пылью. Обычные запахи чужой, не моей жизни. Я вдохнул их полной грудью. Впервые за много месяцев в лёгкие не кололо.
Простить нельзя. Можно только уйти. Или остаться, и с каждым днём забывать, каким ты был до того, как услышал в своей гостиной тихий, сдавленный смех жены, обращённый к другому мужчине. Я выбрал не забывать.
---
А вам хватило бы одного такого вечера, чтобы всё решилось, или вы бы тоже попробовали играть в «идеальную пару», надеясь, что трещина зарастёт? Или, может, есть третий путь — не прощать, но и не уходить, а жить в этом холодном перемирии?