Как я с цветами зашёл не в ту дверь
Карта от номера дрожала в пальцах. Полоснул. Зелёный свет. Дверь в 412 была тяжёлой.
— Дим? Боже... — Она вскочила с кровати, простыня обвилась вокруг ног.
Мужчина рядом резко сел.
— Что за...?
Я посмотрел на букет в своей руке. Розы. Красные, как занавески в этом номере.
— Проходил мимо, — сказал я. — Решил заглянуть. У Лены-то, выходит, грипп.
---
Началось всё на пару часов раньше. Скука. Пиво воняло солодом, сериал бубнил впустую.
— Не жди, ладно? — Катя уже на пороге, духи шлейфом. — Девичник у Ленки.
— Адрес тот же?
— Ну да. Я на такси.
Дверь захлопнулась. В тишине квартиры щёлкнули часы на микроволновке. Десять тридцать.
И вдруг — дурацкий, слащавый порыв. Романтик из меня, конечно, никакой. Но вот захотелось вдруг... Ну, сделать нормально. Встретить, цветы там. Джентльменский поступок сорокалетнего мужика, которому внезапно стало одиноко в четверг вечером.
Круглосуточный ларёк у метро. «Букет — пятьсот», — сказала бабушка, глядя поверх очков.
— Триста.
— Он ж завянет к утру, твой романтизм.
Купил за пятьсот.
В машине позвонил Лене. Голос сиплый, простудный.
— Дима? Ты чего?
— Катя у тебя?
— Какая Катя? Я температуру третью день мешаю. Ты в своём уме?
Рулевое колесо стало вдруг липким. Набрал Катю.
— Где ты?
— Говорила же, у Ле...
— Лена болеет дома. Где ты на самом деле?
Пауза. В ней послышался лёгкий щелчок — может, зажигалка.
— Мы... сменили локацию. Кафе на Пушкинской. Неудобно тебя тащить...
— Название кафе.
— Дим, не надо...
— Название. Кафе.
Она сбросила. Я смотрел на тёмный экран телефона, и в голове медленно, как титр, возникла мысль: «А ведь я знаю, как её найти».
Не буду врать — приложение «Найти iPhone» настроил не я. Это она когда-то, года три назад, умоляла: «Давай включим, на всякий случай, для безопасности». Иронично.
Точка горела в самом центре. «Метрополь». Не Пушкинская. Четыре звезды, а не кафе.
— Вставай. Одевайся, — сказал я, глядя в окно номера на ночной город. — У тебя три минуты.
— Послушайте, — начал мужчина. — Это всё не так...
— У вас есть две с половиной. Штаны там, носки. Всё своё заберите.
Он зашевелился, зашуршал одеждой. Катя стояла, прижимая к груди подушку.
— Дим, можно объяснить...
— Не надо.
— Но я...
— Молчи. Просто молчи.
Мужик, краем глаза заметил, был в хорошей форме. Дорогие часы на тумбочке. Не подросток. Он, не глядя на меня, вышел в коридор. Дверь прикрылась.
— Я выпила... я не соображала...
— За руль собиралась сесть трезвой. Соображала.
Она плакала. Или делала вид. В свете торшера лицо было серым.
— Это больше никогда...
— Верю, — перебил я. — Больше — здесь и со мной. Поехали.
В лифте пахло чужим парфюмом. Она стояла, прижавшись в угол.
— Квартира ведь на тебя записана, — вдруг сказала она шёпотом, не глядя. — Ты не имеешь права...
— Всё верно, — кивнул я. — Моя. Вот и поедем туда. Чтобы ты собрала свои вещи. И чтобы я имел право.
Дорогой домой она пыталась говорить.
— Ты же сам последний год... холодный. Закрытый. Мне не хватало...
— Мне не хватало воображения, чтобы вот так, в четверг, сходить в «Метрополь». Извини.
— Мы могли бы сходить к психологу!
— После психолога — в «Метрополь»? Интересный маршрут.
Она замолчала.
---
Дома я поставил чайник. Делал всё медленно, нарочно.
— Я не уйду, — сказала она из прихожей. — Это мой дом тоже. Семь лет.
— Полтора часа, — ответил я. — На сборы. То, что не влезет — вышлю потом.
— Дим, я люблю тебя.
— В «Метрополе» это как-то иначе выглядело.
— Это была ошибка! Одна!
— А сколько их было, которые не были ошибками?
Она не ответила. Чайник выключился. Я налил кипяток в кружку, забыв про заварку.
— И что теперь? — спросила она, и в голосе вдруг появились нотки не страха, а злости. — Одиночка? Будешь по помойкам искать свою правду?
— Начну с того, что вынесу мусор. Вместе с этими розами.
Чемодан на колёсиках я достал с балкона. Пыльный, со времён нашей совместной поездки в Турцию.
— Клади вещи. Работу, кстати, советую предупредить. Думаю, тебе понадобится пара дней, чтобы прийти в себя.
Она вдруг закричала. Не плакать, а именно закричала — резко, визгливо.
— Да пошёл ты! Я же унижаюсь! Я сказала, что люблю!
— И это было самой несмешной шуткой за вечер, — сказал я тихо. — Одевайся. Чемодан ждёт.
Она стала кидать в него вещи. Не складывать — кидать. Платья, туфли, фен.
— Кольцо, — сказал я.
— Что?
— Сними обручальное. Оно моё.
Она дернула кольцо с пальца, швырнула в мою сторону. Оно звякнуло о пол и покатилось под диван.
— Забирай своих уродов с балкона! — это про кактусы, которые она выращивала.
— Они уже твои. Как и всё остальное здесь.
В четыре утра она позвонила в дверь домофона.
— Я не могу поехать никуда. Дай переночевать.
— В «Метрополе» номер, наверное, ещё не сдали. Спроси у администратора.
— Дим, я...
Я положил трубку.
---
Утром она пришла с каким-то мужчиной — не тем, из отеля. На вид простой, в спортивке. Забрала чемоданы и три коробки. Молча.
Потом были звонки. Сначала ночные, пьяные: «Я всё осознала!». Потом утренние, деловые: «Документы на развод нужно забрать». Потом — тишина.
Через восемь месяцев я встретил Машу. На курсах итальянского, куда пошёл от нечего делать.
— А почему вы учите итальянский? — спросила она на перерыве.
— Хочу читать «Божественную комедию» в оригинале. Чтобы понять, на каком именно круге ада я сейчас нахожусь.
Она рассмеялась. А потом спросила:
— Расскажете?
— Нет.
— Почему?
— Потому что это скучная история про то, как мужчина купил ненужные цветы.
Мы выпивали кофе. Она спросила снова, уже серьёзно:
— А если честно?
Я сказал честно. Всё, как было.
— И что, ни капли сомнений? Ни разу не подумал — а вдруг простить?
— Думал. В первую ночь. Лёжа в пустой кровати. Подумал: «А вдруг это действительно случайность? Вдруг у неё кризис?». А потом представил, как завтра утром буду смотреть ей в глаза за завтраком. И понял, что не смогу. Не из принципа. А из брезгливости.
— Жёстко.
— Нет. Жёстко — это врать человеку, который тебе верит. А остальное — просто последствия.
Она кивнула и допила эспрессо.
— Страшная история.
— Банальная. Таких — тысячи.
---
Катя позвонила год спустя. Голос был другим — плоским, усталым.
— Ты счастлив?
— Нормально.
— Я выхожу замуж.
— Поздравляю.
— Он таксист. У него двое детей.
— Компания будет весёлой.
Она помолчала.
— А ведь могла быть я. Рожать твоих.
— Не могла. Ты сделала другой выбор. И, кажется, продолжаешь его делать.
Сейчас Маша часто спрашивает, глядя на какой-нибудь сериал про измены:
— А ты бы смог? Изменить?
— Не знаю. Не был в ситуации. Но знаю точно — если бы захотел к другой, сначала пришёл бы к тебе и сказал: «Всё, я ухожу». Одно исключает другое.
— Почему?
— Потому что ложь — это грязь. Я из «Метрополя» принёс её достаточно на всю жизнь. Хватит.
Она берёт мою руку и молчит. И это молчание — совсем не то. Оно лёгкое. В нём нет ужаса, который висел в номере 412.
А те розы я, кстати, так и не выбросил. Они засохли в вазе на балконе. Стоят, как памятник одному четвергу, который всё расставил по местам. Без сожалений. Без лишних слов.
А вам приходилось принимать решение, после которого назад дороги нет? Что перевесило в тот момент — принцип или что-то ещё?