— Ты что, совсем обнаглела? — голос Зинаиды Сергеевны прорезал пространство кухни, острый и холодный, как лезвие. — Я к вам через полгорода ехала, в этих пробках торчала два часа, а ты даже чай нормально не можешь налить?
Я стояла у плиты, помешивая макароны, и чувствовала, как внутри всё медленно закипает. Не отвечать. Только не отвечать сейчас. Досчитать до десяти. Дышать.
— Я вас не звала, — выдохнула я, не оборачиваясь. — Это Паша пригласил.
— Как ты разговариваешь со мной?! — свекровь подскочила к столу, её каблуки выстукивали по линолеуму дробь. — Паша, ты слышишь, как эта... как твоя жена со мной общается?
Паша сидел в гостиной, уткнувшись в телефон. Даже не поднял глаз.
— Мам, ну хватит уже...
— Хватит?! — Зинаида Сергеевна развернулась к нему всем корпусом, руки в боки. — Я полгода вас не видела! Полгода! А ты мне — хватит?
Я слила макароны в дуршлаг, обжигаясь паром. В голове пульсировала одна мысль: пять лет. Пять лет этого кошмара. Пять лет я пытаюсь быть хорошей невесткой, а она... она всегда находит способ показать мне, что я недостаточно хороша.
— А где праздничный торт? — свекровь уже стояла у холодильника, заглядывая внутрь. — Где шампанское? Я думала, вы хоть что-то нормальное приготовите...
Что-то внутри меня щёлкнуло. Просто взяло и переключилось.
— Пойдите в магазин и купите, — я повернулась к ней, скрестив руки на груди. — Я вам не прислуга.
Тишина. Зинаида Сергеевна застыла с открытым ртом. Паша наконец-то оторвался от телефона, глаза расширились.
— Что... что ты сказала? — голос свекрови понизился до опасного шёпота.
— Вы меня прекрасно услышали. — Во мне словно прорвало плотину. — Я весь день работала, приехала домой, готовлю ужин. Хотите торт — идите, купите. Или попросите сына. Он, кстати, тоже умеет ходить в магазин, хотя вы, кажется, об этом не знаете.
— Катя, ты офонарела?! — Паша вскочил с дивана.
— Нет, Паша. Это ты совсем потерял берега, — я посмотрела на него в упор. — Твоя мама приезжает без предупреждения, устраивает скандал, а ты сидишь и молчишь, как всегда.
Зинаида Сергеевна побагровела. Её пальцы сжимали ручку сумки так, что побелели суставы.
— Я... я всё поняла, — она схватила пальто с вешалки. — Паша, собирайся. Мы уезжаем.
— Куда уезжаем? — он растерянно переводил взгляд с матери на меня.
— Ко мне домой. Я не позволю этой... этой особе так со мной разговаривать! — свекровь уже натягивала пальто, дрожащими руками застёгивая пуговицы. — Ты поедешь со мной или останешься с ней?
Вот она, классика. Ультиматум. Выбор между мамой и женой. Я видела этот спектакль уже раз двадцать минимум.
Но в этот раз я устала. Устала терпеть, молчать, сглаживать углы.
— Паша, — я села за стол, — если ты сейчас уедешь с мамой, можешь больше не возвращаться.
Он замер посреди комнаты, бледный, потерянный. Свекровь торжествующе смотрела на меня.
— Павел Андреевич, я жду, — она открыла дверь.
Паша медленно пошёл к вешалке. Взял куртку. Я смотрела на его спину и понимала: всё. Финал. Пять лет жизни летят в пропасть прямо сейчас, в эту самую минуту.
— Я вернусь через час, — он натянул куртку, не глядя на меня. — Просто отвезу маму до метро.
— До метро? — взвилась Зинаида Сергеевна. — Ты что, издеваешься? Я к тебе через весь город ехала, и ты меня до метро?!
— Мам, мне завтра рано вставать. Давай я тебя отвезу, и...
— Ах так! — она хлопнула дверью так, что задрожали стёкла в окнах. — Значит, так! Хорошо! Отлично! Вообще не приезжай! Ты для меня умер!
И вылетела из квартиры, стуча каблуками по лестнице.
Паша стоял в прихожей, растерянный и жалкий. Я встала, подошла к плите, выключила конфорку. Макароны уже разварились.
— Катюш...
— Езжай, — я не повернулась. — Догоняй маму. Она же расстроится.
— Я правда вернусь...
— Угу.
Дверь закрылась тихо. Я осталась одна в пустой квартире, где пахло разваренными макаронами и дешёвым парфюмом Зинаиды Сергеевны. Села на пол прямо посреди кухни, обхватила колени руками.
И впервые за пять лет заплакала. Не от обиды даже. От облегчения. Я наконец-то сказала всё, что думала. Наконец-то поставила точку.
Телефон завибрировал. Паша.
«Мама в истерике. Говорит, что у неё сердце прихватило. Еду к ней домой, надо вызвать врача».
Конечно. Классический сценарий. Сердце. Врачи. Слёзы. Манипуляции.
Я набрала сообщение: «Ок». Отправила. Заблокировала телефон.
Встала с пола, вылила макароны в мусорное ведро. Достала из холодильника йогурт. Села у окна, глядя на огни города. За окном кружились снежинки, город жил своей жизнью, а я сидела здесь и понимала: всё только начинается.
Потому что Зинаида Сергеевна просто так не отступит. Она найдёт способ отомстить. Она всегда находила. Только теперь я была не та покладистая дурочка, которая пять лет терпела унижения. Теперь я была готова драться.
Телефон снова завибрировал. Незнакомый номер. Я нахмурилась, приняла вызов.
— Екатерина? — женский голос, незнакомый. — Это Регина Владимировна, мать Павла. Точнее, его настоящая мать.
Я чуть не выронила телефон.
— Простите... что?
— Мне нужно с вами встретиться. Срочно. Зинаида — не его родная мать. И то, что она творит с моим сыном все эти годы... это нужно остановить.
Сердце забилось так громко, что я услышала его стук в ушах.
— Где? Когда?
— Завтра. Торговый центр «Европа», третий этаж, кофейня возле книжного. В два часа дня. Я буду в синем платке. И Екатерина... никому об этом звонке. Особенно Павлу.
Гудки.
Я сидела с телефоном в руке и смотрела в темноту за окном. Что это было? Розыгрыш? Бред? Или...
Или моя жизнь только что перевернулась с ног на голову окончательно и бесповоротно.
Паша вернулся под утро. Я не спала, хотя сделала вид, что сплю. Он тихо разделся, лёг рядом, даже не попытался обнять. Я лежала, уставившись в потолок, и прокручивала в голове вчерашний разговор. Регина Владимировна. Настоящая мать. Зинаида — не родная...
Это вообще возможно? Может, какая-то мошенница? Но откуда она взяла мой номер? И почему именно вчера позвонила, сразу после скандала?
Утром Паша ушёл на работу молча. Даже не позавтракал. Я выпила кофе, стоя у окна, и смотрела, как он садится в машину. Усталый, сутулый. Жалкий.
Когда он уехал, я достала из шкафа джинсы и свитер. Посмотрела на часы. Десять утра. До встречи четыре часа. Успею.
Торговый центр «Европа» я нашла без проблем. Огромный, блестящий, набитый людьми и музыкой. Третий этаж, кофейня возле книжного. Я пришла на двадцать минут раньше, заказала капучино и села у окна.
Руки дрожали. Я зажала чашку ладонями, пытаясь согреться, хотя в торговом центре было жарко.
Ровно в два часа к моему столику подошла женщина. Высокая, стройная, лет пятидесяти. Синий платок на шее, дорогое пальто, уверенная походка. Красивая. Очень красивая.
— Екатерина? — она улыбнулась, но улыбка не коснулась глаз.
— Да. Садитесь.
Регина Владимировна сняла пальто, села напротив, заказала эспрессо. Мы молчали, пока официант принёс кофе. Потом она достала из сумки папку, положила на стол.
— Я знаю, это звучит безумно, — начала она тихо. — Но послушайте меня до конца, пожалуйста.
Я кивнула, не в силах вымолвить слово.
— Тридцать два года назад я родила сына. Павла. Я была молодой, глупой, влюблённой. Его отец... — она сделала паузу, отпила кофе. — Его отец был женат. На Зинаиде Сергеевне. Он обещал уйти от неё, но когда я забеременела, испугался. Сказал, что это невозможно.
Я слушала, забыв дышать.
— Я родила одна. Растила одна. Но когда Павлу было три года, со мной случилась авария. Серьёзная. Я полгода провела в больнице, потом реабилитация... Мальчика временно забрал отец. Андрей. Он сказал Зинаиде, что это сын его сестры, которая умерла. Что они должны усыновить ребёнка.
— Господи... — я прошептала.
— Зинаида согласилась. Она не могла иметь детей, и Павлик стал для неё... единственным. Когда я выздоровела, я хотела забрать сына обратно. Но Андрей пригрозил, что лишит меня родительских прав. У него были деньги, связи, адвокаты. А у меня... у меня ничего не было. Только любовь к сыну.
Регина открыла папку. Там были фотографии. Маленький мальчик с огромными глазами. Паша. Точно Паша.
— Я следила за ним все эти годы. Издалека. Я знала, где он учится, с кем дружит, кем работает. Я знала, когда он женился на вас. — Она посмотрела на меня в упор. — И я знаю, что Зинаида делает с его жизнью. Она владеет им, как вещью. Она никогда не отпустит его.
— Почему вы молчали столько лет? — голос мой дрожал.
— Я боялась, — просто ответила Регина. — Боялась, что он меня возненавидит. Что не поверит. Что Зинаида настроит его против меня. Но вчера... вчера я узнала кое-что. — Она достала ещё один документ. — Андрей умер два месяца назад. Рак. Перед смертью он оставил завещание. И там он написал правду. Всю правду.
Я взяла бумагу дрожащими руками. Читала и не верила глазам. Завещание. Подпись нотариуса. Всё настоящее.
— Зинаида знает? — спросила я.
— Нет. Завещание вскроют послезавтра. Но я узнала раньше, у меня есть знакомый нотариус. — Регина сжала мои руки. — Екатерина, Зинаида потеряет всё. Квартиру, деньги, статус матери Павла. Она станет никем. И когда это произойдёт... она сделает всё, чтобы уничтожить вас. Потому что вы — слабое звено. Вы — тот человек, через которого она может ранить Павла.
Холод пробежал по спине.
— Что мне делать?
— Скажите Павлу правду. Сегодня. Сейчас. До того, как Зинаида узнает о завещании. — Регина встала, надела пальто. — У вас есть два дня. Используйте их.
Она ушла, оставив меня с папкой документов и разбитой картиной мира.
Я вышла из торгового центра в каком-то тумане. Села в машину, положила папку на пассажирское сиденье. Завела двигатель. Телефон зазвонил.
Зинаида Сергеевна.
Я взяла трубку.
— Екатерина, — голос был сладким, почти медовым. — Нам нужно поговорить. Наедине. Без Паши. Приезжай на улицу Советскую, дом двенадцать, квартира сорок пять. Через час. Если не приедешь... пожалеешь.
Гудки.
Я сжала руль. Улица Советская. Это не квартира Зинаиды. Что там? Ловушка?
Но если не поеду... что она сделает?
Я посмотрела на папку. Потом на телефон. Набрала Паше.
— Катя, я на совещании...
— Паша, твоя мать звонила. Требует встречи. — Я говорила быстро, отрывисто. — На Советской улице. Я не понимаю, что происходит, но мне страшно.
Пауза.
— Не езди никуда. Слышишь? Я сейчас приеду. Жди меня дома.
Я дала отбой. Посмотрела на часы. Сорок минут до встречи с Зинаидой.
Развернула машину и поехала на Советскую улицу.
Потому что я устала бояться.
Дом двенадцать оказался старой хрущёвкой на окраине. Облупленные стены, провисшие балконы, запах мусоропровода в подъезде. Я поднялась на четвёртый этаж, нашла квартиру сорок пять. Дверь была приоткрыта.
— Заходи, — раздалось из глубины квартиры.
Я вошла. Пустая прихожая, ободранные обои. Комната справа — там сидела Зинаида Сергеевна. В кресле у окна. Без макияжа, постаревшая, какая-то... сломанная.
— Садись, — она кивнула на диван.
Я осталась стоять.
— Это квартира Андрея, — сказала она тихо. — Его секретная квартира. Та, где он встречался с ней. С этой Региной. — Она произнесла имя с отвращением. — Я нашла ключи после его смерти. В его вещах. И адрес.
Я молчала.
— Ты уже встречалась с ней, да? — Зинаида подняла на меня глаза. — Не отрицай. Я знаю. У неё есть частный детектив, который следит за тобой. За вами. За Пашей. Она всегда следила.
— Она его мать, — выдохнула я.
— Нет! — Зинаида вскочила. — Я его мать! Я растила его! Я сидела у кровати, когда он болел! Я водила в школу, на секции! Я! А она... она бросила его!
— Вы отняли его у неё, — я шагнула вперёд. — Вы украли чужого ребёнка и сделали вид, что он ваш.
Зинаида засмеялась. Страшно, надрывно.
— Украла? Девочка моя, я спасла этого мальчика. Регина была никем. Бедной студенткой без копейки. Что она могла дать ему? А я... я дала ему всё. Образование, дом, любовь.
— Любовь? — я почувствовала, как злость поднимается волной. — Вы называете любовью тотальный контроль? Манипуляции? Вы сделали из него зависимого человека, который не может принять ни одного решения без вашего одобрения!
— Потому что я знаю, что для него лучше! — голос Зинаиды сорвался на крик. — Я всегда знала! А ты... ты хочешь отнять его у меня!
Я достала из сумки папку с документами.
— Послезавтра вскроют завещание. Андрей написал там правду. Всю. Вы потеряете квартиру, деньги. И Пашу тоже потеряете, когда он узнает, что вы лгали ему всю жизнь.
Зинаида побледнела. Опустилась обратно в кресло.
— Зачем ты пришла? — спросила она глухо. — Чтобы посмотреть, как я умираю?
— Я пришла сказать вам одно, — я присела на край дивана, посмотрела ей в глаза. — Паша имеет право знать правду. И я скажу ему. Сегодня. Но вы... вы можете сохранить хоть какие-то отношения с ним, если признаетесь сами. Если попросите прощения.
Она смотрела на меня долго. Потом отвернулась к окну.
— Уходи.
Я встала, пошла к двери. На пороге обернулась.
— Знаете, что самое страшное? Паша действительно любил вас. Не потому, что вы его мать по крови. А потому, что вы были рядом. И вы сами убили эту любовь. Своими руками.
Когда я приехала домой, Паша уже был там. Он метался по квартире, набирал мне раз двадцать.
— Где ты была?! — он бросился ко мне. — Я же сказал не ездить!
— Паш, — я взяла его за руки. — Садись. Нам нужно поговорить.
Я рассказала ему всё. Про звонок Регины, про встречу, про завещание. Про Зинаиду в пустой квартире. Паша слушал молча, становясь всё бледнее.
Когда я закончила, он сидел, уставившись в одну точку.
— Это... это бред, — прошептал он. — Мама не могла...
— Паша, — я показала ему фотографии. — Посмотри. Это ты. Это Регина. Даже глаза одинаковые.
Он смотрел на снимки, и я видела, как внутри него что-то ломается. Весь его мир, вся его жизнь — ложь.
Телефон зазвонил. Зинаида Сергеевна.
Паша взял трубку.
— Павлик, — её голос дрожал. — Прости меня. За всё. Я... я хотела как лучше. Я так боялась тебя потерять...
— Мам... — он сжал телефон. — Это правда? Всё, что Катя сказала?
Молчание. Потом тихое:
— Да.
Паша закрыл глаза.
— Мне нужно время, — сказал он. — Чтобы всё осознать.
— Я понимаю. Я... я люблю тебя, сынок.
Он дал отбой. Сел на пол, прислонившись спиной к стене. Я села рядом, обняла его. Мы сидели так долго, пока за окном не стемнело.
— Спасибо, — прошептал он наконец. — Что не побоялась сказать правду.
— Мы справимся, — я поцеловала его в висок. — Вместе.
На следующий день Паша встретился с Региной. Они проговорили три часа. Он вернулся с красными глазами, но... с каким-то новым выражением лица. Будто увидел себя впервые.
С Зинаидой он тоже встретился. После вскрытия завещания. Она осталась почти без средств к существованию, съехала в маленькую однушку на окраине. Паша помогал ей деньгами, но видеться стали редко. Отношения были... вежливыми. Холодными. Но честными.
А я... я поняла, что иногда надо перестать бояться и просто сделать то, что правильно. Даже если это больно. Даже если это разрушает привычный мир.
Потому что только так можно построить что-то настоящее.
Прошло полгода
Мы с Пашей переехали в новую квартиру. Небольшую, но нашу. Без чужих воспоминаний и призраков прошлого. Регина приходит к нам на ужин каждое воскресенье. Она осторожная, деликатная, старается не давить. Паша постепенно привыкает называть её мамой, хотя это всё ещё даётся ему трудно.
Зинаида... она работает в библиотеке, живёт одна. Паша навещает её раз в месяц, я не против. Он имеет право простить её или не простить — это его выбор, не мой. На прошлой неделе она прислала мне сообщение: «Спасибо, что не дала мне уничтожить всё окончательно».
Я не ответила. Но сохранила сообщение.
А вчера мы с Пашей ехали из торгового центра, и он вдруг спросил:
— А торт ты так и не купила тогда?
Я рассмеялась. Впервые за полгода — искренне, до слёз.
— Нет. Не купила.
— Зря, — он улыбнулся. — Я бы съел.
Мы остановились у кондитерской. Купили огромный шоколадный торт. Приехали домой, заварили чай. Сидели на кухне вдвоём, ели торт прямо из коробки, и Паша вдруг сказал:
— Знаешь, что самое странное? Я впервые за тридцать два года чувствую себя... свободным.
Я взяла его руку.
— Это только начало.
И это была правда. Начало нашей настоящей жизни. Той, где мы сами решаем, кем быть и как жить. Где нет манипуляций, лжи и страха.
Той, где мы просто счастливы.