Когда Максим впервые привёз меня в дом своих родителей, я старалась произвести самое лучшее впечатление. Купила дорогие конфеты, выбрала скромное платье, репетировала перед зеркалом улыбку. Мне было двадцать три года, и я наивно полагала, что если буду достаточно милой и послушной, то Галина Петровна меня полюбит.
Она встретила нас на пороге с натянутой улыбкой и внимательно оглядела меня с ног до головы. Я протянула ей коробку конфет, но свекровь небрежно отложила её на комод, даже не поблагодарив.
— Ну что ж, проходите. Только в доме чистота, разувайтесь аккуратнее, — произнесла она вместо приветствия.
За столом Галина Петровна почти не обращала на меня внимания. Она разговаривала исключительно с сыном, расспрашивая о его работе, здоровье, планах. Когда я попыталась включиться в беседу, она посмотрела на меня так, будто я сказала что-то неуместное, и продолжила говорить с Максимом.
После свадьбы визиты к родителям мужа стали регулярными. Каждое воскресенье мы приезжали к ним на обед, и каждый раз я чувствовала себя всё более чужой в этом доме. Галина Петровна находила повод для замечаний постоянно. То я неправильно нарезала хлеб, то слишком громко разговаривала, то сидела не на том месте.
— Максим всегда садился вот здесь, на этот стул, — говорила она, и мне приходилось пересаживаться.
Свёкор Виктор Сергеевич был тихим человеком, который предпочитал отмалчиваться. Он прятался за газетой и делал вид, что ничего не замечает. Иногда мне казалось, что ему просто всё равно.
Однажды я решила помочь Галине Петровне на кухне. Думала, может быть, так мы сблизимся, найдём общий язык. Я вызвалась почистить картошку для супа.
— Только не бросай шкурки в мусорное ведро сразу, — остановила меня свекровь. — У меня есть специальный пакет для очисток. И нож бери тот, который слева, этот для картошки не подходит.
Я молча выполняла её указания. Потом она велела мне нарезать морковь, но я сделала кружочки слишком толстыми. Галина Петровна вздохнула так тяжело, будто я совершила преступление, взяла нож и принялась перерезать всё заново.
— Видишь, надо тоньше. Как я учила. Ты же умная девочка, должна запоминать с первого раза.
Я почувствовала, как краснеют щёки. С тех пор я перестала предлагать свою помощь на кухне. Но это её не устроило.
— Что же ты сидишь без дела? — спросила она в следующий раз. — Думаешь, я одна за всех работаю? Иди хоть стол накрой.
Я пошла накрывать на стол. Достала из серванта тарелки, разложила приборы. Галина Петровна вышла из кухни и остановилась как вкопанная.
— Ты что творишь? Эти тарелки для супа, а не для второго! И вилки не те! Господи, неужели так трудно запомнить?
Максим молчал. Он всегда молчал, когда его мать делала мне замечания. Я пыталась поговорить с ним об этом дома, но он отмахивался.
— Ну мама у меня такая, придирчивая. Не обращай внимания. Она ко всем так.
Но я не видела, чтобы она так же разговаривала с кем-то ещё. Со своими подругами, с соседями, даже с продавцами в магазине Галина Петровна была вежлива и приветлива. Вся её критика и недовольство доставались только мне.
Когда я забеременела, я думала, что отношения изменятся. Ведь теперь я вынашиваю её внука, продолжение рода. Но Галина Петровна встретила новость без особого восторга.
— Ну что ж, рожать так рожать. Только смотри, чтобы фигуру не испортила. А то некоторые после родов себя совсем запускают.
Она начала давать мне советы по воспитанию ребёнка ещё до его рождения. Рассказывала, как надо кормить, пеленать, когда укладывать спать. Я слушала и кивала, хотя внутри нарастало раздражение.
Когда родился Лёвушка, свекровь приехала в роддом с огромным списком претензий. Ей не понравилось имя, которое мы выбрали. Она считала, что ребёнка надо было назвать в честь деда Виктора Сергеевича. Ей не нравились распашонки, которые мы купили. Она принесла свои, застиранные, пахнущие нафталином.
— Вот в этих Максим рос. Настоящие, качественные вещи, не то что ваша китайская синтетика.
Я была измотана родами, гормоны скакали, и мне хотелось плакать от бессилия. Но я держалась. Максим уверял меня, что скоро всё наладится, что мать просто волнуется.
Дома началось настоящее испытание. Галина Петровна приезжала каждый день. Она врывалась в квартиру со словами, что пришла помочь, но вместо помощи я получала новую порцию критики. Я неправильно держу ребёнка. Я слишком часто его кормлю. Я мало гуляю с ним. Я слишком много гуляю. Я укутываю его слишком тепло. Я недостаточно тепло одеваю.
— Ты хоть понимаешь, что делаешь? — вопрошала она, качая головой. — Ребёнка загубишь по незнанию.
Максим по-прежнему отмалчивался. Он уходил на работу рано утром и возвращался поздно вечером, а я оставалась один на один со свекровью и младенцем.
Однажды Галина Петровна зашла ко мне на кухню, где я пыталась приготовить обед. Лёва спал в коляске, и у меня было всего полчаса, чтобы сварить суп. Я торопилась, нарезала овощи, ставила кастрюлю на плиту.
— Ты опять готовишь эту баланду? — презрительно поморщилась свекровь. — Максим любит нормальный наваристый борщ, а ты суёшь ему какую-то водичку с морковкой.
— Галина Петровна, я готовлю то, что нам нравится, — попыталась я возразить.
— Нравится, — передразнила она. — Сын мой привык к домашней еде, к настоящей. А ты его переучиваешь на свой лад.
Я почувствовала, как внутри что-то сжимается от обиды. Мне хотелось крикнуть, что я его жена, что это наша семья, что она не имеет права вмешиваться. Но я молчала. Проглатывала слёзы и молчала.
Потом случился тот самый день, после которого всё изменилось. Мы приехали к свекрови на очередной воскресный обед. Я была уставшей, Лёва плохо спал всю ночь, и я мечтала только об одном — о тишине и возможности хоть немного отдохнуть. Но Галина Петровна с порога объявила, что плохо себя чувствует и не смогла приготовить обед.
— Голова раскалывается, давление поднялось, — пожаловалась она, устраиваясь на диване. — Максим, принеси мне таблетки из аптечки.
Сын бросился выполнять поручение, а я стояла в прихожей с ребёнком на руках и не понимала, что происходит.
— Ну ты не стой столбом, — бросила свекровь, не открывая глаз. — Иди готовь обед. Продукты все в холодильнике, борщ сварить сможешь? Или это для тебя слишком сложно?
Я молча прошла на кухню. Лёву пришлось положить в переноску рядом, потому что он начал капризничать. Я открыла холодильник и увидела гору продуктов. Свёкла, капуста, мясо, картошка. Всё для борща.
Я начала готовить. Нарезала, обжаривала, варила. Лёва то и дело плакал, и мне приходилось отвлекаться, качать его, успокаивать. Прошло почти два часа. Я измоталась окончательно.
Когда борщ был почти готов, на кухню вошла Галина Петровна. Она выглядела бодрой и свежей, никакой головной боли и в помине не было.
— Ну как, справилась? — она заглянула в кастрюлю и поморщилась. — Жидковат какой-то. И свёклы маловато. Надо было ещё добавить.
Я стояла у плиты, держась за столешницу, чтобы не упасть от усталости. Ребёнок ныл на руках, спина болела, руки дрожали.
— Галина Петровна, я сделала всё, что могла, — тихо сказала я.
— Могла, — усмехнулась она. — Хорошо, что Максим непритязательный. Поест и это. Ну что, стол накроешь? Ты же сама всё сделаешь? — она посмотрела на меня с насмешкой и даже не встала помочь.
И тут что-то щёлкнуло у меня внутри. Я посмотрела на эту женщину, которая уже который год отравляла мне жизнь своими придирками и унижениями. Которая делала вид, что больна, чтобы заставить меня работать. Которая ни разу не поблагодарила, не сказала доброго слова.
— Знаете что, Галина Петровна, — я выключила плиту и взяла сумку с детскими вещами. — Накрывайте сами. И ешьте сами этот борщ и все ваши воскресные обеды.
Я позвала Максима. Он вышел из комнаты с недоумением на лице.
— Мы уезжаем, — сказала я твёрдо.
— Как уезжаем? Обед же почти готов!
— Я больше не буду сюда приезжать. И Лёву не привезу. Решай сам, что тебе важнее — мама или семья.
Галина Петровна вскочила с дивана, забыв про своё недомогание.
— Ты что себе позволяешь! Максим, ты слышишь, как она со мной разговаривает?
Но я уже шла к выходу. Максим молчал, растерянно глядя то на меня, то на мать. Я вышла из квартиры, спустилась по лестнице и села в машину.
Через десять минут Максим сел за руль. Он ничего не сказал всю дорогу домой. Я тоже молчала, качая заснувшего Лёву.
Дома мы долго разговаривали. Я впервые за все годы брака высказала всё, что накопилось. Рассказала, как мне больно от его молчания, как унизительно терпеть оскорбления от его матери, как я устала быть виноватой во всём. Максим слушал и, кажется, впервые действительно услышал меня.
— Я не знал, что тебе настолько тяжело, — признался он. — Мне казалось, что мама просто заботится по-своему.
— Это не забота, Максим. Это контроль и унижение. Я больше не могу так жить.
Он кивнул, обнял меня и пообещал, что поговорит с матерью. Я не знала, выйдет ли из этого что-то хорошее, но мне стало легче от того, что я наконец перестала молчать.
Галина Петровна звонила несколько дней подряд. Сначала с обвинениями, потом с попытками надавить через жалость. Максим держался стойко. Он сказал матери, что пока она не изменит своего отношения ко мне, мы не будем приезжать.
Прошло больше месяца. Я наслаждалась тишиной и спокойствием. Воскресенья стали действительно выходными, а не испытанием на прочность. Лёва подрастал, становился спокойнее, и я наконец почувствовала себя настоящей матерью, а не неумехой, которую постоянно критикуют.
Однажды вечером раздался звонок в дверь. На пороге стояла Галина Петровна с небольшим пакетом в руках. Она выглядела растерянной и постаревшей.
— Можно войти? — спросила она тихо.
Я пропустила её. Мы сели на кухне, и свекровь долго молчала, теребя ручку пакета.
— Я принесла пирог, — наконец произнесла она. — Испекла сама. Максим любит с вишней.
Я смотрела на неё и ждала. Галина Петровна вздохнула.
— Я хотела извиниться. Виктор Сергеевич сказал, что я была неправа. Что слишком сильно лезла в вашу жизнь. Он сказал, что если я не изменюсь, то потеряю сына и внука. И он прав.
Она подняла на меня глаза, и я увидела в них настоящую растерянность.
— Я просто очень боялась, что ты отнимешь у меня Максима. Что он перестанет приезжать, забудет обо мне. И я думала, что если буду указывать тебе на ошибки, ты станешь лучше, достойнее его.
— Галина Петровна, я не отнимаю у вас сына. Я его люблю, и у нас теперь своя семья. Но это не значит, что вы не нужны.
Она кивнула, вытирая слёзы платком.
— Можно мне иногда приезжать? Я обещаю больше не лезть с советами. Просто хочу видеть внука. И вас.
Я посмотрела на эту женщину, которая наконец призналась в своих страхах, и поняла, что готова дать ей шанс. Но на моих условиях.
— Приезжайте. Но помните — это наш дом, наши правила. И я не потерплю неуважения.
Она согласно кивнула. С того дня Галина Петровна действительно изменилась. Не сразу, не полностью, но она старалась. Сдерживала замечания, спрашивала разрешения, прежде чем что-то советовать, и даже пару раз искренне похвалила меня.
Я поняла, что иногда надо просто перестать терпеть и сказать вслух о том, что больно. Но это был последний раз, когда я стояла у её плиты, покорно выслушивая унижения и делая вид, что всё в порядке.