Воскресный обед у свекрови всегда напоминал мне хождение по минному полю. Никогда не знаешь, где рванет: то ли в салате майонеза мало, то ли я на мужа не так посмотрела. Но в этот раз атмосфера была не просто напряженной — она густела с каждой минутой. Валентина Петровна сидела во главе стола, с силой разрезая буженину. Нож скрежетал по фарфору.
Напротив жался в плечах мой муж Андрей, усердно работая вилкой. Рядом с ним — его сестра Светлана. Вид у неё был потерянный: взгляд в тарелку, а на коленках ерзал её пятилетний сын, размазывая по штанам пюре.
— Ешь, Лена, ешь, — плюхнула мне свекровь кусок мяса. — Своим-то, небось, готовить некогда, все карьерой занята.
Я промолчала. Андрей не поднимал глаз, будто надеясь стать невидимым.
— Светка-то наша совсем извелась, — начала издалека Валентина Петровна. — Съемная квартира дорожает, хозяин грозится выгнать. А куда она с дитём? Мужика нет, алименты — слезы.
Внутри у меня всё похолодело. Эту песню я слышала полгода.
— Да, мам, тяжело сейчас всем, — буркнул Андрей.
— Всем, да не всем, — свекровь уперла в меня взгляд. — У некоторых вон по две квартиры, и ничего, не жмет.
Я медленно положила вилку. Речь о моей «однушке» от бабушки. Мы её сдавали, и эти деньги были моей личной подушкой безопасности.
— Валентина Петровна, мы это обсуждали. Там живут люди, договор.
— Договор — бумажка! — отрезала она. — А тут родная кровь пропадает! Сердца у тебя нет?
Света громко всхлипнула. Ребенок захныкал.
— Я вот что решила, — продолжила свекровь, будто объявляя меню. — Лена, перепиши ту квартиру на Светлану. Оформи дарственную. Ей свой угол нужен.
Я поперхнулась чаем.
— Переписать? Вы серьёзно?
— А что такого? — искренне удивилась она. — Вы же семья. У вас трёшка общая. Живи, радуйся. А ту — отдай нуждающимся. Бог велел делиться.
— Так когда переоформишь? — вставила Света. Слезы с её лица будто испарились. Голос стал ровным, деловым. — Мне бы побыстрее, в садик по прописке очередь занимать.
Я встала. Ноги стали ватными.
— Никогда, — сказала я тихо, но так, чтобы слышали все. — Это наследство моей бабушки. Его судьбу решаю я.
— Ах так! — взвилась Валентина Петровна. — Значит, бетон дороже людей? Дороже ребёнка? Андрей, посмотри на неё!
Андрей поднял голову. В его глазах читалась только тоска — от желания, чтобы это прекратилось.
— Лен… Может, правда… Не насовсем, как-нибудь… Мама же говорит…
Я смотрела на него и не узнавала. Пять лет брака, а передо мной был не муж, а тень, готовая раствориться по маминому щелчку.
— Поехали домой, — сказала я и вышла.
Всю следующую неделю я жила в осаде. Свекровь звонила ежедневно: то угрожала, то жаловалась на сердце. Андрей ходил мрачный, разговаривал односложно. Давление было невыносимым. Я начала сомневаться: а может, я и правда жадная? Пусть поживут бесплатно…
Эти мысли развеялись в четверг. Выйдя пораньше с работы, я зашла в кофейню. Сидя за высокой спинкой дивана, услышала знакомый смех. В соседней кабинке сидела Света с тем самым сожителем, Игорем.
— …Да она душой кривит, дожмем, — голос золовки звучал легко, почти игриво. — Мать её так прессует, что скоро сама ключи принесет. Андрюха тоже хорош, ноет про семейные ценности.
— А точно отдаст? — спросил Игорь. — А то время-то идёт.
— Отдаст. Мать сказала — костьми ляжет, но выбьет. Как только документы в руки — сразу на продажу. За «бабушкин вариант» много не дадут, но если быстро скинуть, хватит на первый взнос для нас. А там и ипотеку возьмём, ты же теперь вроде как при делах.
— Ну, тогда заживём! — хохотнул он. — Не чета этой конуре. А Ленка эта… просто дойная корова.
— Тихо. Главное — давить на жалость. «Диме негде спать», «выгоняют». Работает безотказно.
Я сидела, не двигаясь. В ушах стоял звон. Всё — жалость, вина, неуверенность — испарилось. Осталась только холодная, ясная пустота. Значит, так. Не угол. Взнос. Дойная корова.
Я вышла, не привлекая внимания. К вечеру у меня был план.
Дома я вела себя непривычно мягко: приготовила любимое блюдо Андрея. Он, почуяв перемирие, оттаял.
— Андрюш, я подумала… Семья — это главное, — сказала я, наливая ему чай.
Он остолбенел.
— Ты… согласна?
— Да. Не могу смотреть, как ты мучаешься. Позвони маме. Скажи, что согласна на дарственную. Пусть приезжают в субботу, «отпраздновать». Обсудим детали.
Он чуть не задохнулся, обнимая меня, и тут же позвонил матери: «Сдалась! Согласилась!».
В субботу они явились в полном составе. Свекровь излучала триумф. Света снова примерила маску скромницы, но глаза её бегали по нашей квартире с плохо скрытым расчетом. Игорь стоял в сторонке, важный и надутый.
Стол был накрыт. Я улыбалась.
— Ну вот, Леночка, и хорошо, — начала Валентина Петровна, будто милостиво даруя прощение. — Бог тебе в помощь.
— Да, вы были правы, — встала я с бокалом в руке. — Держаться за метры, когда родным трудно — эгоизм. Я готова подписать дарственную.
Света издала восторженный звук и захлопала.
— Спасибо! Мы тебе век не забудем!
— Но! — я подняла палец, и в голосе зазвучали металлические нотки. — Поскольку шаг исключительный, хочу сделать всё по-честному. Такая щедрость — редкость. Страна должна знать своих героев.
— Чего? — насторожилась свекровь.
— Я договорилась с местным телеканалом. У меня там знакомая. Они приедут к нотариусу, снимут сюжет. «Рука помощи» называется. Про то, как одна семья спасает другую от нищеты. Покажем вашу съёмную квартиру, расскажем, как двое взрослых здоровых людей не могут заработать на жильё. Резонанс будет огромный. Может, фонд какой поможет, продукты привезёт.
В комнате воцарилась тишина, в которой был слышен лишь мерный тиканье часов. Улыбка застыла на лице Светланы, затем медленно сползла вниз. Игорь изменился в лице.
— Ты спятила? — выдохнула золовка. — Какое телевидение?!
— А что? Стыдно просить помощи? Мы ещё в «Городской вестник» заметку дадим. «Золовка-бесприданница обрела крышу над головой». Весь город узнает, как вы нуждаетесь. Андрей, тебя тоже спросят, как брата-спасителя.
— Лена, хватит! — голос свекрови стал ледяным. — Нам не нужна шумиха. Всё решим по-тихому, в семье.
— Нет, Валентина Петровна! — я сделала глаза круглыми. — Я за правду. И налоговая спросит, почему я дарю имущество. А журналисты проверят всё, чтобы не было мошенничества. Пробьют по базам: нет ли скрытых доходов, судимостей… Узнают, не для продажи ли подарок. Публика такого не одобрит.
Игорь дернулся, будто его ударили током.
— Я ни в чём участвовать не буду! — рявкнул он. — Света, пошли!
— Стоп, а как же наша новая… — начала Света и резко замолчала, увидев мою ухмылку.
— Новая что, Свет? Квартира? — мягко спросила я.
Андрей медленно повернулся к сестре. Его лицо стало другим — уставшим, но наконец-то сосредоточенным.
— Света? Ты что, продать её хотела? Сразу?
— Всё, кончено! — завизжала она, хватая сына. — Подавись своей клетушкой! Мама, идём!
Она выбежала, толкнув Игоря. Свекровь поднялась тяжело, с трудом переводя дыхание. Она всё поняла. Прошла к двери, не глядя на меня.
— Спасибо за приём, невестка.
Когда дверь закрылась, Андрей долго молчал, глядя в окно. Потом обернулся. В его взгляде была не просто вина — стыд и отрезвление.
— Они и правда… хотели просто сделать деньги? С самого начала?
— С самого начала, — кивнула я. — Мы для них были просто дойной коровой. Лохами.
Он опустил голову в ладони.
— Прости. Я был слепцом. Хуже.
— Главное — что прозрел, — сказала я без упрёка. — Не когда мы остались бы ни с чем.
На следующий день свекровь прислала сухое сообщение: «Отказываемся от твоего предложения. Журналистов отмени».
Я ответила: «Как скажете. Но если передумаете — съёмочная группа на связи».
Тему закрыли. Отношения превратились в формальные поздравления по праздникам. И эти тихие, спокойные вечера стали для меня самым ценным, что я получила из всей истории. А та самая «однушка» так и ждёт своего часа. Чтобы перейти по любви, а не по принуждению.