Запах в квартире стоял тяжелый, сладковато-приторный. Смесь дешевого воска церковных свечей, корвалола и лилий, которые почему-то принято нести на похороны, хотя от их аромата через час начинает раскалываться голова. Поминки закончились. Последняя соседка, шаркая тапками и бормоча слова утешения, скрылась за дверью, оставив меня в звенящей пустоте прихожей.
Я прислонилась лбом к прохладному зеркалу шкафа-купе. Хотелось тишины. Хотелось смыть с себя этот день, снять черное платье, которое, казалось, въелось в кожу, и просто лечь, укрывшись одеялом с головой. Андрея не стало три дня назад. Сердце. Обширный инфаркт, как сказал врач скорой. Мы даже не попрощались. Утром он поцеловал меня в щеку, убегая на работу, а в обед мне позвонили с чужого номера.
Сорок два года. Мы прожили вместе десять лет, и я не представляла, как теперь дышать в этой квартире одной.
— Ленка, ты чего там застыла? Иди, чай пить будем, — раздался из кухни властный голос Тамары Ильиничны.
Я вздрогнула. Совершенно вылетело из головы, что я не одна. Свекровь и золовка, Ирина, приехали еще вчера из области, чтобы помочь с организацией похорон. Я была им благодарна: в том тумане, в котором я находилась первые сутки, я бы, наверное, забыла заказать автобус или перепутала время в столовой. Но сейчас, когда всё закончилось, их присутствие начало тяготить.
Я прошла на кухню. Тамара Ильинична уже переоделась в цветастый халат, который привезла с собой, и вовсю хозяйничала. На столе дымилась большая кружка, а рядом лежала гора бутербродов с сыром и колбасой, оставшихся с поминального стола. Ирина сидела напротив, листая что-то в телефоне, и даже не подняла головы, когда я вошла.
— Садись, — свекровь кивнула на стул. — Помянем Андрюшу в семейном кругу, без посторонних глаз.
Я послушно села. Сил спорить или что-то решать не было.
— Спасибо вам, Тамара Ильинична, Ира. Без вас я бы не справилась, — искренне сказала я, обхватывая ладонями горячую чашку. — Вы сегодня домой? Последний автобус в семь, вы еще успеваете, я такси вызову до вокзала.
Повисла пауза. Ирина оторвалась от экрана и посмотрела на мать. Тамара Ильинична медленно отставила чашку, промокнула губы салфеткой и посмотрела на меня, как на неразумное дитя.
— Какой вокзал, Лена? Ты в своем уме? У тебя мужа похоронили сегодня, а ты нас, мать и сестру его, выгоняешь?
— Я не выгоняю, — растерялась я. — Просто вы говорили, что у Иры работа, а у вас хозяйство, куры...
— Куры подождут. Соседка присмотрит, — отрезала свекровь. — А мы остаемся. Негоже вдове одной в пустой квартире выть. Мы тут посовещались с Ирочкой и решили: девять дней точно с тобой побудем. Поддержим, поможем. Вон, посуды гора, полы помыть надо, вещи разобрать. Ты сейчас не в себе, дров наломаешь.
— Я в себе, Тамара Ильинична. И мне правда нужно побыть одной.
— Глупости не говори, — вступила в разговор Ирина. Голос у нее был резкий, чуть визгливый, совсем не похожий на мягкий баритон Андрея. — Одной тебе сейчас нельзя. Давление скакнет или еще что. Мы в гостиной ляжем, на диване. Он раскладывается, мы проверяли. А ты иди к себе в спальню.
Меня кольнуло это «проверяли». Когда они успели? Пока я была на кладбище и оформляла документы? Но спорить сил не нашлось. Я просто кивнула и ушла к себе. Закрыла дверь, упала на кровать поверх покрывала и провалилась в тяжелый, липкий сон без сновидений.
Проснулась я от запаха. Пахло не кофе и не тостами. Пахло жареной рыбой и чем-то кислым. Я взглянула на часы — половина десятого. В квартире было шумно: работал телевизор, слышался звон посуды и громкий голос Тамары Ильиничны, которая кого-то отчитывала по телефону.
Я вышла из комнаты, кутаясь в халат. В гостиной царил хаос. Диван был разобран, постельное белье комком лежало в кресле, а на журнальном столике, который Андрей так берег, стояла кружка с недопитым кофе без подставки.
На кухне свекровь жарила минтай. Дешевый, перемороженный минтай, запах которого въедается в шторы намертво. Весь стол был заставлен кастрюлями, пакетами с крупой, банками. Мои аккуратно расставленные специи были сдвинуты в угол, а на их месте красовалась трехлитровая банка с каким-то рассолом.
— О, спящая красавица встала! — Тамара Ильинична ловко перевернула кусок рыбы. Масло зашипело, брызги полетели на чистый фартук кухни. — А я вот обед готовлю. Рыбки захотелось, сил нет. Ты-то вечно Андрея своей травой кормила, салатиками, вот мужик и захирел. Ему мясо нужно было, навар.
Я замерла в дверях. Эти слова ударили больнее пощечины.
— Андрей следил за холестерином, это была рекомендация врачей, — сухо ответила я, стараясь держать лицо. — Тамара Ильинична, зачем вы столько наготовили? И... можно, пожалуйста, включать вытяжку? Запах очень сильный.
— Не барыня, потерпишь, — буркнула свекровь, но вытяжку все же ткнула пальцем. — Ира в магазин ушла, хлеба нет совсем. Ты как хозяйка никудышная, в доме шаром покати.
Я промолчала. В доме было полно еды, просто она была другой — йогурты, фрукты, отварная курица. То, что мы с мужем привыкли есть. Но для Тамары Ильиничны едой считалось только то, что плавало в жире.
Весь день прошел как в тумане. Женщины вели себя так, словно жили здесь всегда. Они громко разговаривали, переключали каналы телевизора, критиковали всё, на что падал взгляд: от цвета обоев до моей работы. Я работала аудитором, часто брала документы на дом, и мой кабинет был оборудован в углу спальни.
— Сидит, бумажки перекладывает, — громко шептала Ирина матери, проходя мимо моей двери. — А мужика в могилу свела. Детей не родила, только о карьере и думала.
Я старалась не слушать. Я говорила себе: «Это горе. Они так выражают горе. Они потеряли сына и брата. Надо потерпеть. Девять дней — и они уедут».
Но на третий день границы дозволенного были стерты окончательно.
Я вернулась из аптеки и увидела, что дверь в гардеробную, где висели вещи Андрея, открыта настежь. Ирина стояла перед зеркалом, прикладывая к себе новый джемпер мужа, который я подарила ему на прошлый Новый год. Он успел надеть его всего пару раз.
— Ира! — голос мой дрогнул. — Что ты делаешь?
Золовка спокойно повернулась. В ее глазах не было ни смущения, ни стыда. Только холодный расчет.
— Смотрю, что забрать можно. У моего Витьки размер один в один с Андреем. Джемпер хороший, кашемир. Не пропадать же добру. А костюмы рабочие Витьке великоваты будут, но ушить можно. Мама сказала, обувь тоже посмотреть, у Андрея нога небольшая была.
Я почувствовала, как к горлу подступает тошнота.
— Положи на место. Немедленно.
— Лена, не будь эгоисткой, — в комнату вошла Тамара Ильинична, вытирая руки полотенцем. — Вещи покойника в доме держать — плохая примета. Дух его здесь будет витать, тебя мучить. Раздать надо все до сорокового дня. А кому раздавать, как не родне? Чужим людям, что ли? Витька носить будет, Андрея добрым словом поминать.
— Я сказала — нет. Ничего из этой квартиры вы не вынесете. Это память. Я сама решу, что и когда делать с вещами мужа.
Свекровь поджала губы, и ее лицо, обычно рыхлое и добродушное с виду, вдруг стало жестким, как камень.
— Ишь ты, раскомандовалась. Память у нее. А о живых ты подумала? У Иры двое детей, муж на заводе копейки получает. А ты тут в роскоши купаешься, две комнаты на одну, шмоток полный шкаф. Андрюша бы хотел сестре помочь. Он всегда щедрый был, не то что ты.
— Тамара Ильинична, это не обсуждается. Закройте шкаф.
Вечер прошел в ледяном молчании. Они демонстративно пили чай на кухне, громко звеня ложками, а я сидела в спальне, глядя на фотографию Андрея в черной рамке. Мне казалось, что я схожу с ума. Мой дом, моя крепость, превратился в коммуналку с враждебными соседями.
На следующее утро началось наступление по всем фронтам.
— Лена, нам надо серьезно поговорить, — начала Тамара Ильинична, как только я вышла на кухню. Она сидела во главе стола, как председатель суда. Ирина устроилась рядом, скрестив руки на груди. Вид у обеих был воинственный.
— О чем?
— О будущем. Мы тут подумали... Тебе одной эта квартира велика. Коммуналка дорогая, убирать тяжело. Да и зачем тебе столько места? Детей нет, и, судя по возрасту, уже и не будет.
Мне тридцать пять. Вполне нормальный возраст. Но я промолчала, ожидая продолжения.
— А у Ирочки ситуация сложная. В «однушке» вчетвером ютятся. Мальчишки растут, им место нужно.
— И что вы предлагаете? — я напряглась.
— Мы предлагаем обмен, — вступила Ирина. Глаза ее алчно блестели. — Ты переезжаешь в нашу квартиру в области. Она уютная, теплая, первый этаж. Тебе одной там будет спокойно. А мы переезжаем сюда. И маму заберем, ей в деревне уже тяжело одной, здоровье не то. Будет за внуками приглядывать.
Я смотрела на них и не верила своим ушам. Прошло четыре дня. Четыре дня со смерти Андрея. А они уже делят квадратные метры, выселяя меня в областной центр, в однокомнатную квартиру на первом этаже.
— Вы шутите? — тихо спросила я. — Я работаю здесь. У меня здесь вся жизнь.
— Работу и поменять можно, — отмахнулась свекровь. — Или ездить будешь, тут электричка недалеко. Час — и ты в центре. Зато родне поможешь. Это по-христиански. По справедливости. Квартира-то Андрея была. Значит, наша общая. Наследство.
— Квартира? — переспросила я. — С чего вы взяли, что она подлежит разделу?
— Как с чего? — удивилась Ирина. — Андрей здесь жил? Жил. Прописан был? Был. Ремонт делал? Делал. Мама — пенсионерка, ей обязательная доля положена, даже если он на тебя что-то там написал. Мы уже к юристу ходили, узнавали. Так что лучше по-хорошему договориться, по-семейному. Без судов. А то ведь мы можем и долю продать цыганам, сама понимаешь, жизни тебе тут не будет.
Угроза прозвучала буднично, между глотками чая.
— Я вас услышала, — я встала. Руки дрожали, но я спрятала их в карманы халата. — Мне нужно время подумать.
— Думай, думай, — кивнула Тамара Ильинична, довольная тем, что я не стала скандалить. — Только не затягивай. Витька уже вещи потихоньку пакует.
Ночью я не могла уснуть. Лежала в темноте, слушая храп свекрови за стеной, и думала. Они ведь не отступят. Они чувствуют мою слабость, мою растерянность. Они как хищники, почуявшие кровь. Юрист, цыгане, продажа доли... Они подготовились.
В горле пересохло. Я встала, чтобы попить воды. Старалась ступать тихо, чтобы не разбудить «гостей». Но когда подошла к кухне, увидела полоску света под дверью и услышала приглушенные голоса. Они не спали.
— ...да дожмем мы ее, мам, никуда она не денется, — шептала Ирина. — Она мямля. Интеллигенция вшивая. Чуть припугнем, надавим на жалость, поплачем про память Андрюши, и она сама ключи отдаст.
— Квартира хорошая, — мечтательно протянула Тамара Ильинична. — Потолки высокие, центр. Продать можно дорого. Мы тебе «двушку» возьмем, мне студию небольшую, и еще останется Витьке на машину, а то он меня совсем запилил со своим кредитом.
— А Ленке что?
— А Ленке — шиш. Пусть в твою халупу едет, если согласится. А не согласится — выживем. Я ей каждый день буду нервы мотать. Скажу, что сердце у меня болит из-за нее. Что она Андрея не уберегла. Она баба совестливая, сама сбежит.
— Главное, чтобы она документы не начала копать.
— Да какие документы? Андрюха говорил, что они вместе тут все обустраивали. Значит, совместно нажитое. Половина его железно. А от половины мне и тебе куски причитаются. А я тут посчитала: если доказать, что он вложения делал большие, можно и больше отсудить.
Я стояла в темном коридоре, прижавшись спиной к прохладным обоям. Сердце колотилось где-то в горле, но странное дело — страх исчез. Вместо него пришла ледяная, кристальная ясность. Вся жалость к «убитой горем матери», все сомнения, все желание быть хорошей невесткой — все это растворилось в одну секунду.
Я поняла, что передо мной не семья. Передо мной захватчики. Чужие, циничные люди, которые даже не горевали по-настоящему. Для них смерть сына и брата стала просто удачным лотерейным билетом.
Я вернулась в комнату. Не стала плакать. Просто села за стол, включила ноутбук и распечатала один документ. Потом нашла папку с важными бумагами, проверила наличие оригиналов. Все было на месте.
Утром я вышла к завтраку одетая не в халат, а в строгий костюм. Волосы собрала в пучок. На лице — ни грамма косметики, но взгляд прямой и жесткий.
Тамара Ильинична и Ирина снова сидели за столом. Они уже обсуждали, какие обои поклеят в гостиной, когда «эта» съедет.
— Доброе утро, — громко сказала я.
Они вздрогнули. Мой тон им не понравился.
— Доброе, Леночка. Ты чего так вырядилась? На работу собралась? Рано еще, тебе бы отлежаться, — свекровь попыталась вернуть тон заботливой наставницы, но в глазах мелькнула настороженность.
Я положила на стол перед ними файл с документами.
— Нет, не на работу. Я иду в управляющую компанию, а потом меняю замки.
— Что? — Ирина поперхнулась бутербродом. — Какие замки? Ты чего удумала?
— Тамара Ильинична, Ира, у вас есть ровно час, чтобы собрать вещи и покинуть мою квартиру.
Свекровь медленно поднялась, лицо ее пошло красными пятнами.
— Ты как с матерью разговариваешь? Совсем стыд потеряла? Мы у себя дома! Это квартира моего сына! Мы отсюда ни ногой, пока наследство не оформим!
— Ознакомьтесь, — я кивнула на бумаги. — Читать умеете?
Ирина схватила файл. Ее глаза бегали по строчкам.
— Договор... дарения... — прочитала она вслух, и голос ее стал тонким, осипшим. — Дата... 2012 год.
— Именно, — спокойно подтвердила я. — Эту квартиру мне подарил мой отец за два года до того, как я познакомилась с Андреем. Это мое личное имущество. Оно не является совместно нажитым. Андрей был здесь только зарегистрирован. Никакой доли у него не было. Никакого наследства в виде этой недвижимости не существует.
Тамара Ильинична грузно опустилась на стул.
— Врешь... — прошептала она. — Андрюша говорил... Он же здесь ремонт делал! Окна менял! Это денег стоит!
— Ремонт — это текущие расходы. Чеки есть? Договоры подряда на имя Андрея есть? Нет. Потому что все оплачивала я со своей карты. И даже если вы пойдете в суд пытаться доказать неотделимые улучшения, максимум, что вам светит — это копейки через три года разбирательств. Но жить здесь вы не имеете права. Ни единого дня.
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как гудит холодильник. Вся их спесь, вся наглость, вся уверенность в собственной безнаказанности сдулись, как проколотый шарик.
— Лена... — голос свекрови дрогнул, стал жалобным, заискивающим. — Ну зачем ты так? Ну, ошиблись мы, с кем не бывает. Мы же родня. Мы же не со зла. Просто жить тяжело, Ирке помочь хотелось... Не выгоняй нас. Куда мы сейчас с сумками?
— На вокзал, — ответила я, не чувствуя ни капли жалости. — Автобусы ходят каждый час.
— Ты не посмеешь! — взвизгнула Ирина, бросая бумаги на стол. — Мы никуда не пойдем! Мы полицию вызовем! Скажем, что ты нас избила!
Я достала телефон.
— Вызывайте. А я пока позвоню твоему мужу, Виктору. И расскажу ему, как вы вчера ночью обсуждали его зарплату и планировали забрать себе его машину, когда продадите мою квартиру. Думаю, ему будет очень интересно послушать, что любимая теща о нем думает. Я ведь не спала. Я все слышала. Каждое слово.
Лицо Ирины посерело. Она поняла, что это конец. Она знала характер своего мужа — тот терпел их выходки до поры до времени, но узнав о таком предательстве, мог и выставить их самих из дома.
— Собирайся, мам, — глухо сказала она, вставая.
— Ира! Ты что, сдашься этой...?
— Собирайся! — рявкнула дочь на мать. — Поехали отсюда.
Сборы заняли сорок минут. Они метались по квартире, швыряя свои вещи в баулы. Тамара Ильинична пыталась прихватить тот самый новый джемпер Андрея, но я молча вынула его из ее сумки и положила на полку. Она посмотрела на меня с такой ненавистью, что, казалось, я должна была сгореть на месте.
— Будь ты проклята, — прошипела она, когда они уже стояли в дверях, одетые и обутые. — Бог тебя накажет. Одинокая будешь век куковать, никому не нужная, на своих метрах. Сухарь ты, а не баба.
Я смотрела на них спокойно.
— Квартира моя, а вы отправляетесь туда, откуда пришли! — твердо произнесла я. — Я ещё носила траур, а родня мужа уже приехала «пожить», поделить мои вещи и выкинуть меня на улицу. Бог все видит, Тамара Ильинична. И он уже рассудил нас. Прощайте.
Я закрыла за ними дверь. Повернула замок. Щелчок показался мне самым прекрасным звуком на свете.
Я осталась одна. В квартире все еще пахло жареной рыбой и чужими дешевыми духами, но это было поправимо. Я открыла все окна настежь. Свежий, прохладный осенний воздух ворвался в комнаты, выдувая затхлость и злобу.
Я прошла на кухню, собрала со стола грязную посуду, выкинула остатки их еды в мусорное ведро. Потом взяла тряпку и начала мыть пол. Я терла усердно, с остервенением, смывая следы их ботинок, следы их пребывания в моей жизни.
Мне было больно. Больно от того, что люди, которых любил мой муж, оказались такими. Больно, что мне пришлось пройти через эту грязь в дни скорби. Но вместе с тем я чувствовала странное облегчение.
Я подошла к окну. Внизу, у подъезда, две фигурки с огромными сумками брели в сторону остановки. Они о чем-то спорили, размахивали руками. Наверное, искали виноватого в своем провале.
Я задернула штору.
Теперь я действительно была одна. Впереди была долгая дорога — научиться жить без Андрея. Но это будет моя жизнь. В моем доме. И никто больше не посмеет указывать мне, как именно мне жить и кого пускать на свой порог.
Я налила себе чистой воды, села на диван, который теперь снова принадлежал только мне, и впервые за эти дни почувствовала, что могу дышать.