Свекровь потребовала переписать мой дом на неё! Муж молча смотрел в стол, а я чувствовала, как почва, казавшаяся такой твердой, стала зыбкой и ненадежной. Казалось бы, абсурд, сюжет для дешевой мелодрамы, но это происходило в моей гостиной, за моим дубовым столом, где Галина Петровна, поправляя шейный платок, вершила судьбу моей недвижимости.
Все началось полгода назад, когда свекровь овдовела. Свекор был человеком тихим, незаметным, но именно на нем держался весь быт и, как выяснилось позже, здравый смысл их семьи. После похорон она резко сдала. Звонила по пять раз на дню, жаловалась на одиночество, на то, что стены городской квартиры на неё давят.
Мой муж, Сергей, человек мягкий и совестливый, места себе не находил. Он мотался к матери через весь город, возил продукты, слушал её бесконечные монологи о бренности бытия. А потом она начала приезжать к нам. Сначала на выходные, потом на неделю. У нас хороший загородный дом, доставшийся мне от бабушки. Мы с Сергеем вложили в него немало сил и средств. Но по документам, и это важно, дом оставался моей единоличной собственностью, полученной до брака.
В тот вечер атмосфера на кухне была густой. Галина Петровна сидела во главе стола. Перед ней лежали её неизменные капли — верный спутник в любых «сложных разговорах».
— Я так больше не могу, Сереженька, — сказала она сдавленным голосом. — В той квартире каждый угол напоминает. Я там задыхаюсь. А здесь... здесь простор. Но я чувствую себя здесь гостьей. Мне нужна уверенность. Юридическая уверенность.
— Какая именно? — насторожился Сергей.
— Я хочу, чтобы этот дом был оформлен на меня, — произнесла она четко, без прежней дрожи в голосе. — Только так я смогу почувствовать себя хозяйкой. А потом, когда меня не станет, он все равно достанется вам. Какая разница? Зато у матери душа будет на месте.
В кухне стихли все звуки. Я смотрела на мужа, ожидая, что он сейчас что-то скажет. Но Сергей молчал. Он теребил край скатерти.
— Мам, ну это как-то... Дом-то Маринин, — наконец пробормотал он.
— Вот именно! — подхватила она. — Маринин. А должен быть семейным. Если вы меня любите, вы пойдете мне навстречу.
— Галина Петровна, это не просто имущество, — я старалась говорить ровно, хотя голос пытался дрогнуть. — Это моя память, моя собственность. И переписывать её я не намерена.
Свекровь схватилась за сердце, ее лицо исказила гримаса. Начался привычный ритуал: «Таблетки!», «Воды!». Сергей засуетился, бросая на меня умоляющие взгляды. Вечер закончился тем, что её уложили в гостиной, а муж пришел ко мне с разговором.
— Марин, пойми, ей просто страшно, — начал он, не глядя мне в глаза. — Ей нужна эта бумажка для спокойствия. Мы же единственные наследники. Какая разница? Сделай это ради меня.
Я смотрела на него и понимала, что он верит в эту легенду. Но в последние недели я замечала странности. Как она, отвернувшись, быстро печатала что-то в телефоне и сразу прятала его, услышав мои шаги. Как в разговоре с кем-то по телефону из своей комнаты ее голос звучал непривычно оживленно, даже кокетливо, и сразу стихал, когда я проходила мимо. Моя интуиция, заглушаемая раньше мыслью «не выдумывай», теперь звучала тревожно и настойчиво.
— Я подумаю, — ответила я, чтобы выиграть время.
Спасение пришло от подруги Лены, работавшей в сфере недвижимости. Услышав фамилию и увидев мои фотографии дома в её телефоне (сделанные, судя по ракурсам, явно без моего ведома), она осторожно навела справки.
— Твоя свекровь активно ищет варианты срочной продажи загородной недвижимости или обмена на жилье в Сочи, — сказала Лена, глядя на меня с сочувствием. — У неё там, кажется, новые серьезные планы. Познакомилась с неким мужчиной еще до смерти мужа, если я правильно поняла.
Пазл сложился. Всё встало на свои места. Ей был нужен не дом, а ликвидный актив.
Домой я ехала с холодным, выверенным решением. Зло должно быть наказано, а слепота — исцелена.
Вечером я объявила:
— Я согласна. Семья важнее.
Сергей просиял, обнял меня. Галина Петровна сдержанно улыбнулась, но в её взгляде промелькнуло что-то жесткое и торжествующее.
— Только оформим всё правильно, через моего юриста, — добавила я. — Чтобы потом не было вопросов.
На следующий день мы втроем сидели в кабинете нотариуса. Мой знакомый юрист, Павел, разложил документы.
— Итак, оформляем договор дарения, — начал он. — Однако, по настоянию дарителя, введены существенные условия. Первое: за Мариной Викторовной и Сергеем Анатольевичем сохраняется пожизненное право проживания. Второе: и ключевое — запрет на любые сделки с имуществом (продажа, дарение, залог) без их письменного согласия. В случае попытки такой сделки или кончины одаряемого, право собственности автоматически возвращается дарителю.
Галина Петровна замерла.
— Это что за условия? Я не смогу им распоряжаться?
— Вы становитесь собственницей, — мягко сказала я. — Вы сможете здесь жить вечно, как и хотели. Никто не выгонит. Дом останется в семье.
— Да кому нужен такой подарок?! — вдруг вырвалось у неё, голос сорвался с привычной томной ноты. — Какая это собственность, если я ничего не могу?!
— Мам, — Сергей нахмурился. — Ты же хотела жить здесь, быть хозяйкой. Тебе дают эту гарантию. При чем тут «не могу»?
— При том! — крикнула она, вскакивая. Вся ее напускная слабость испарилась. — Мне жить надо сейчас! У меня другие планы! Борис ждет, у нас общее дело! Ему нужны вложения, а не дача с вечными жильцами!
Она осеклась, но было поздно. Сергей медленно поднялся. Его лицо стало серым.
— Какой Борис? Какие вложения? Ты хотела... продать наш дом?
Маска упала окончательно. Её ответ был потоком злобы и презрения: о «скучной жизни», о «зануде-муже», о «тунеядце-сыне», о счастливом шансе, который мы ей портим. Она выбежала, хлопнув дверью.
Мы остались вдвоем с Сергеем. Он стоял, не двигаясь, глядя в пустое место, где только что сидела его мать. В его глазах было не просто огорчение — там рушилась целая вселенная, фундамент которой строился десятилетиями.
Я не стала ничего говорить. Просто подошла и взяла его за руку. Она была холодной.
Он молчал всю дорогу. Дома просидел на крыльце до темноты. Когда зашел внутрь, казалось, он постарел на годы.
— Прости, — прошептал он, стоя в дверях кухни. — Я... я не видел. Не хотел видеть.
— Ничего, — ответила я. — Теперь видишь.
Он кивнул, и этот кивок был тяжелым, как камень. Позже она звонила, кричала, просила, но Сергей, заслоняясь от неё, впервые в жизни сказал «нет» — тихо, но окончательно.
Её история в Сочи оказалась короткой и печальной. Мы узнали об этом случайно. Но обратной дороги в наш дом у неё не было.
Мы продолжаем жить здесь. Иногда по вечерам Сергей выходит на то же крыльцо. Но теперь он смотрит не в пустоту, а на наш сад. И когда возвращается, его рука ищет мою — уже не за поддержкой, а просто так, по привычке, которая наконец стала по-настоящему нашей. А дом остался моим. И это больше не было темой для разговоров. Молчание вокруг этого вопроса стало нашим общим, твердым и спокойным соглашением.