— Одна как перст, одна, как перст, — судорожно повторяла про себя Евдокия, прижимая мокрый от слез плат к груди. Она уже понимала: помощи ей ждать не откуда. Никто не осмелится перечить государю, которого пусть и не любили, но вместе с тем жутко боялись.
В гневе он был страшен, порой себя не видел. В этот момент глаза его становились совершенно безумными, а лицо как-то жутко дергалось. Лик его, когда кто поперек воли шел, резко менялся, словно бес какой вселялся. А там как знать, быть может и верно, в нем, кто-то чужой жил. Все случиться могло, пока по заграницам мотался да иноземцами общался. Ежели сам чего не успевал сделать, за него его верные прихвостни Алексашка Меншиков, Федька Ромодановский да исчадие ада Франц Лефорт доделывали.
Даже на исповеди Евдокия затруднялась сказать, кого из этих троих сильнее ненавидит. Знала, что это большой грех, но ничего с собой поделать не могла. Единственно, на что хватало, так только восклицать в сердцах:
— Почему государь не видит, сколько они стоят! Алексашка — первый вор и проходимец. Федька — беспробудный алкоголик, но делает вид, что законом вершит. О Лефорте и вовсе говорить не хочется… Как его только земля носит! Ничего хорошего государю-батюшке не дал, зато Петрушенька только ему в рот и смотрит, только его речам и внимает… Даже покойная свекровь это знала, хотя очень не любила обсуждать своего сына, на которого молилась, как на икону.
Царский родственник Тихон Никитович Стрешнев, когда к нему за помощью обратилась и все, о чем думалось, высказала, промолчал и губы поджал. А ведь мог бы помочь! Царь всегда к нему прислушивался и с уважением относился, даже бороду носить разрешил, хотя у других ее самолично срезал.
Батюшка как-то позволил себе посплетничать, тихонечко сказал, что боярин этот ходил в полюбовниках у покойной Натальи Кирилловны, оттого и такое почтение к нему. Насколько это правда, сказать никто не сможет, приходилось на слово верить. Иначе как объяснить, что Стрешнев при молодом царе пользовался неограниченной властью. Впрочем, следует признать, никогда ею не злоупотреблял...
Несчастная женщина прикрыла глаза, вспоминая тот день, когда ее осматривала Наталья Кирилловна. Что не говори: в позоре жизнь в семействе Романовых началась, в позоре и закончилась! Если бы не сыночек единственный, чьи глаза несчастные постоянно перед ее взором возникали, давно руки на себя бы наложила. Только знала, коли ее не станет, никто за Алешеньку не заступится.
Петр, в чем не имеется сомнений, женится во второй раз, это дело времени. Новая супруга, наверняка, опять какая-нибудь чухонка будет, нарожает детей, которых он любить станет. Ее родимого мальчика в лучшем случае одно ждет: постриг в монастырь. В худшем головы лишится. Сердце материнское чует, какие беды его могут ожидать, и никто не защитит, не закроет грудью, не прижмет к сердцу.
Евдокия прекрасно знала, как царь из этого проклятого Лондона, где бабы ходят с оголенными плечами и волосы высоко зачесывают, написал своему дядьке Льву Кирилловичу, Стрешневу и ее духовнику, чтобы склонили ее к добровольному пострижению. Когда они явились к ней, дыша свежим перегаром, едва не стошнило. Но терпеливо все выслушала. Когда они свои речи закончили, в горле свело так, что даже звука издать не могла. Хорошо еще, что не завыла в голос. Сил на одно хватило: головой отрицательно качнуть.
— Ну как знаешь, матушка, — вкрадчиво промолвил духовник и без перехода добавил грозно, — лучше соглашайся по-хорошему…
Как же ей в тот момент хотелось ему ответить презрительно:
— Эх, ты! Предатель!
Да только голоса не было. Губы бессильно шевельнулись да дурнота охватила. Все вокруг закружилось, завертелось, в глазах потемнело, виски сжало... Просто чудо, что сознания не лишилась… Как ее не уговаривали, не угрожали на своем твердо стояла: восьмилетний сын Алексей все еще нуждается в материнской заботе. Не будет ее подле мальчика, сгинет ребенок, никому не нужный.
В итоге, царским посланникам надоело вести с ней переговоры. Они откланялись и ушли, как полагаясь, спиной пятясь. Напоследок лишь бросили с угрозой в голосе:
— Зря ты, матушка, против царской воли идешь! Ежели бы добровольно согласилась отправиться в монастырь добровольно, тебе бы организовали торжественные проводы с участием бояр. До места назначения ехала бы в роскошной карете в сопровождении эскорта стрельцов и толпы слуг. А так, хорошо, если не плетьми погонят.
— Да хоть в кандалы закуют, — гордо ответила непокорная, — не зачем мне в монастырь идти! Нет моей вины перед мужем!
Предыдущая публикация по теме: Евдокия-Елена, часть 22
Начало по ссылке
Продолжение по ссылке