Усилиями современников Петра I и, скорее всего с его подачи, или ему в угоду, было сделано все, чтобы в будущем сложилось впечатление, насколько Евдокия Лопухина была «скудна умом».
Однако, можно сказать с полной уверенностью, многие из последующих событий свидетельствует об одном: она была далеко не так глупа, как принято считать, более того, уважаема в народе и обладала сильным, если не сказать, несокрушимым духом.
Никто из близких, даже ее любимая карлица Агафья, оставшаяся в ней до последней минуты, не подозревал, какие бури кипели в ее душе. Но Евдокии приходилось покорно складывать руки под высокой грудью, обтянутой дорогим платьем и вести учтивые речи. Особенно тяжко становилось, когда Наталья Кирилловна принималась упрекать за грехи, которых не совершала. Ах, как хотелось крикнуть:
— На себя, матушка, посмотрите! Обо мне в народе не судачат, что не от законного супруга сына родила! Чего о вас, уважаемая, никак нельзя сказать…
Приходилось молчать, крепко губы сжав, ибо знала, скажет, и полетят головы. Да только от этого молчания легче не становилось. Особенно это проявилось, когда в 1697 году перед самым отъездом молодого царя Петра за границу Федора Лопухина и ее двух братьев Сергея и Василия отослали подальше от Москвы. Официально: отправили на воеводство, но она-то знала, не спроста все это. Официально шептали, что все это случилось из-за открытия заговора боярина Алексея Прокопьевича Соковнина, родного брата знаменитых раскольниц боярыни Феодосии Морозовой и княгини Евдокии Урусовой, Ивана Циклера, его зятя Федора Пушкина.
Только Евдокия прекрасно понимала: заговор этот за уши к ним притянут был. Причина в ином скрывалась. Не желал Петрушенька подле себя ее видеть, а все потому, что другая в его сердце поселилась, и она, эта другая, более удобна иноземцам была, что вокруг него толпились и жадно руки к богатствам тянули.
Когда первый раз услышала, что супруг, находясь в Лондоне своему дяде Льву Нарышкину и боярину Тихону Стрешневу, а также духовнику царицы повелел уговорить ее постричься в монахини, не поверила. В груди все похолодело, но была уверена: злые языки придумывают. Но когда царь вернулся и к ней ни зашел, а сразу к распутнице Анне Монс поехал, поняла: дни ее в миру сочтены.
Сутками у икон на коленях стояла, молила Господа, чтобы муж одумался, встретился и поговорил с ней, не позорил ее имя и себя самого в глазах своих поданных. Да только не услышал Бог ее молитв. День сменялся днем, холодные ночи длились бесконечно долго, а от супруга не было ни слуху-ни духу. Так в ожидании прошла неделя. Наконец он приказал ей самой прибыть к нему, причем, распорядился, чтобы приехала в палаты Андрея Виниуса, главы Почтового ведомства. Сомнений не имелось. Он для себя уже все решил. Так и оказалось. Едва на пороге с нежной улыбка предстала, как вместо «здравствуй», услышала:
— Не смей мне перечить! Прими постриг, пока хуже не стало!
Сердце от этих слов зашлось, но сдержалась, не завыла. Прижала руки к груди и твердо промолвила:
— Нет! Не могу сына одного оставить! Он мал еще! Материнская опека ему требуется!
Поначалу Петрушенька сдерживался, даже глаза не таращил. Долго они беседовали, многое что обсудили за четыре часа. А потом вдруг гневаться стал, словно его подменили. А уж когда прознал, что попросила о заступничестве патриарха Адриана, который, вполне ожидаемо, оказался на ее стороне, и вовсе готов был вокруг все крушить и ломать. Даже руку поднял, словно мужик простой…
Вскоре не особо церемонясь, ее, будто преступницу какую, кинули в возок и под конвоем в сопровождении верного Петру дьяка Михаила Воинова без лишних разговор повезли под конвоем в Суздальско-Покровский монастырь. Архимандрит обители, узнав, кого ему привезли, не согласился постричь ее, за что был взят под стражу. Уж как она кричала, как вырывалась, когда на постриг вели, да только кто ее слушал! Накинули на голову черный клобук и объявили, что нет больше Евдокии. Вместо нее теперь инокиня Елена… Вскоре такая же участь постигла и двух единокровных царских сестер Марфу и Феодосию. Им в вину ставилось сочувствие к свергнутой царевне Софье. С бабами-то легче воевать было, чем со шведами…
Для информации. Приказной Покровского монастыря Семен Воронин позже на допросе показывал, что церемония пострижения состоялась весной следующего года, после приезда окольничего Семена Языкова, который прожил «недель с десять и хаживал к царице ежедневно». Вероятно, Языков продолжал уговоры Евдокии Федоровны и в конце концов сломил ее сопротивление, явно, что-то пообещав или же, наоборот, чем-то пригрозив.
Постриг в присутствии Языкова совершил иеромонах Спасо-Евфимьева монастыря Илларион. Причем, церемония совершалась не в соборе, как полагалось, а в келье монастыря, видимо, чтобы избежать огласки.
Предыдущая публикация по теме: Евдокия-Елена, часть 23
Начало по ссылке