Я тебя так ненавижу, что, наверное, верну
Начинаем публикацию 2-й книги про Машу и Николаева
Это был долгий, тягучий и нереальный, как сон, вечер. И каждый — каждый, кто находился в доме Николаева, мечтал поскорее проснуться.
Окончательно убедившись, что Фёдор исчез, Андрей Александрович принял непростое решение скрыть свои подозрения относительно смерти Поленьки Милосердовой от полиции и поддержать, скрипя сердце, версию доктора. Таким образом он был намерен поступить, по крайней мере, до тех пор, пока не выяснит, куда пропал прадед, и какое он имеет отношение к гибели молодой девушки.
Впрочем, в глубине души Николаев уже сделал выводы и вынес приговор. Федор по невыясненной пока причине убил неизвестным (пока неизвестным) оружием (скорее всего, ядом) молодой наивную Поленьку, жизнь которой перо судьбы только-только начало описывать в книге бытия. И теперь ему во что бы то ни стало надо найти родственника и узнать, что побудило его поступить столь безжалостным образом.
И не только чувство справедливости — наказать негодяя за злодейство — двигали Николаевым. Боялся он в тиши затихшего, наконец, дома (а именно в тишине обостряются обычно все чувства и зарождаются самые невероятные страхи), что не закончится все бессмысленной смертью Поленьки. Впереди еще ждут его и дорогих ему людей непростые испытания.
Устроив гостей на ночь (хотя безусловно кое-кому до утра не удастся сомкнуть глаз из-за слез), Николаев несколько раз подходил к двери Марии Игоревны, но на стук она не отвечала. Успокоенный мыслью, что Маша угомонилась и уснула (а это то, что ей более всего необходимо в этот момент), Николаев взялся за дела, откладывать которые не было никакой возможности. Откладывать которые было просто опасно. Возможно, для жизни.
Во-первых, он выписал из Москвы Агафью и Дарью. Но вовсе не потому, что Маша с ее помощью надеялась поймать убийцу. Напротив, как раз от убийц он и собирался защитить трех женщин единственным известным ему способом. Быть рядом.
Во-вторых, убедившись, что в преступлении замешаны члены их большой и странной семьи, он решил инициировать общий сбор. Особые обстоятельства требовали особенных действий в присутствии особенных семейств. Если один из них сошел с ума (Николаев допускал и такое развитие событий, хотя внешне не встречал человека более здравомыслящего и расчетливого, чем Федор), то именно сообща они должны решить, как быть с оступившимся, выяснить причины и принять срочные меры.
Более тридцати одинаковых писем улетело тем утром в разные уголки мира. Никакого промедления, сбор должен состояться уже на этой неделе, а Николаев, тем временем, найдет безопасное место и сделает все от него зависящее, чтобы разыскать Фёдора и доставить его к месту встречи.
Однако судьба, в которую так верил Николаев с детства, преподнесла ему очередной сюрприз.
Холодное темное осеннее утро заносило чёрной мертвой листвой, которая пахла безнадежностью и гнилью, дорогу, по которой возвращался Николаев в спящий, как он думал, особняк.
Но в холле наткнулся на фигуру, которая, отбрасывая гигантскую тень на стену, яростно металась от одной софы в правом углу к другой в левом, и приглушено, чтобы не разбудить остальных, ругалась. Особенно удивительно то, чтобы это была женщина. Да не просто женщина, а тишайшая Елена Дмитриевна.
— Дура, дура. Какая она дура! Да, что же вы сидите, как остолоп. Сделайте что-нибудь! Это же в вас она такая дура уродилась, — с особой страстью повторяла Рогинская слово «дура» и с особой ненавистью смотрела на Павла Аполлоновича в ночной сорочке и колпаке, из-под которого растерянно торчали седые патлы.
Высокомерный и самоуверенный Рогинский, пред которым когда-то лебезила сама Ольга Павловна, сидел на левой софе, заложив руки между колен, и дрожал, как мальчишка, которого отчитывала грозная гувернантка.
— Душа моя, — пытался он, отстукивая зубами дробь, вставить слово. — Вы же сами велели Наташеньке быть смелее, действовать решительно…
— Что? Что? — тут на глазах изумленного Николаева Рогинская стала расти. Вытягивались хрупкие руки, шея, голова, с растрепанными волосами, выбравшимися из-под чепца, ноги, туловище. Вот уже подол ночной рубашки колышется возле лица Андрея Александровича, и он, смущаясь, видит огромные волоски на тощих ногах Елены Дмитриевны. Прошло пару секунд, как она сравнялась со своей недавней тенью, которая, тем временем, просто накрыла грозовой тучей всю стену. Никто в холле и оглянуться не успел, как великанша Рогинская нависала своим гигантским телом над скукожившимся мужем и проревела шёпотом. — Так это я велела ей делать глупости? Непоправимые, ужасные, с последствиями, которые ни вы, ни я не можем даже вообразить! Разве это не ваша порода лезет изо всех щелей в нашей непутевой дочери?
Николаев, ошеломленный ужасной догадкой, понял, тем не менее, что пришла пора вмешаться и заявить о своём присутствии. Иначе она, чего злого, раздавит Павла Аполлоновича, а в его доме меньше чем за сутки произойдёт второе убийство.
Отодвинув, как портьеру, подол ночнушки, он крикнул, задрав голову.
— Елена Дмитриевна, у вас все в порядке?
Продолжение
Я тебя так ненавижу, что, наверное, влюблюсь - 1-я часть
Телеграм "С укропом на зубах"