— Забудь про свои мечты о море! — Олег швырнул мне в лицо глянцевый буклет санатория. — Моя мать важнее твоих прихотей.
Я поймала буклет на лету, не веря своим ушам. Мы планировали эту поездку полгода. Откладывали деньги. Я уже предвкушала, как буду сидеть на террасе с видом на Черное море, слушать шум волн, наконец-то выдохнуть после бесконечных рабочих авралов.
— Что ты несёшь? — выдохнула я, чувствуя, как внутри закипает что-то горячее и злое. — Мы договорились ещё в январе!
— А теперь я передумал, — он достал из кармана путёвки и медленно, наслаждаясь моментом, начал рвать их на мелкие кусочки. — Пока не сделаем ремонт у моей мамы, в отпуск не поедем! Точка.
Обрывки бумаги падали на пол, как конфетти на похоронах моих надежд. Восемнадцать тысяч рублей. Невозвратные билеты. Две недели, которые я выбивала у начальства с боем.
— Ты... — я задохнулась от ярости. — Ты вообще в своём уме? Какой ремонт? Твоя мать живёт в двухкомнатной квартире одна! У неё всё идеально!
— Не смей так говорить о моей матери! — Олег шагнул ко мне, и я увидела в его глазах ту холодную злость, которая всегда появлялась, когда речь заходила о свекрови. — Ей нужна новая кухня. И обои в зале. А ещё она хочет заменить ламинат.
— На какие деньги?! — я почувствовала, как у меня дрожат руки. — Мы копили на наш отпуск! Наш! Или для тебя это слово ничего не значит?
Он усмехнулся. Именно так — усмехнулся, одним уголком рта, как делают герои боевиков перед тем, как вынести приговор.
— Деньги в семье общие. И я решил, что мы потратим их на маму. Она родила меня, вырастила, а ты... ты просто хочешь валяться на пляже.
Я села на диван, потому что ноги перестали держать. Три года брака. Три года я наблюдала, как Тамара Сергеевна постепенно отравляет нашу жизнь своими звонками, просьбами, требованиями. Три года я молчала, глотала обиды, надеялась, что всё наладится.
— Знаешь что, — я подняла глаза на мужа. — Позвони матери. Скажи ей, что мы едем к ней прямо сейчас.
Олег нахмурился.
— Зачем?
— Хочу посмотреть на эту квартиру, которой так срочно нужен ремонт, — я встала, взяла сумку. — Едем. Сейчас же.
Через двадцать минут мы стояли у двери свекрови. Тамара Сергеевна открыла практически сразу — видимо, Олег успел её предупредить по дороге. Она была при полном параде: свежая укладка, новый халат, на лице торжествующая улыбка.
— Доченька! — она раскинула руки для объятий, но я прошла мимо, прямиком в зал.
Квартира выглядела как с картинки из журнала. Белоснежные обои, которые были переклеены два года назад. Паркет блестел. На стенах — новенький телевизор с диагональю, наверное, в шестьдесят дюймов.
— Где ремонт? — спросила я, оборачиваясь к мужу.
Тамара Сергеевна засуетилась.
— Ну, это... обои уже не те. И кухня... мне всегда хотелось гарнитур светлый, а этот тёмный такой. Депрессивный.
— Депрессивный, — повторила я и расхохоталась. Истерично, громко, неприлично. — Гарнитур депрессивный!
— Ты чего себе позволяешь? — Олег схватил меня за плечо, больно сжимая пальцами.
Я высвободилась.
— Тамара Сергеевна, — я посмотрела свекрови прямо в глаза. — Вы специально попросили сына отказаться от отпуска? Или он сам до этого додумался?
Она заморгала, явно не ожидая прямого вопроса.
— Я просто... пожаловалась Олежке, что вот, живу одна, квартира старая...
— Квартира новая, — перебила я. — Вы получили её по программе реновации год назад. Здесь всё свежее, чистое, современное. Я права?
— Слушай, хватит! — рявкнул Олег. — Не смей так разговаривать с моей матерью!
— А ты не смей разговаривать так со мной, — я повернулась к нему. — Я твоя жена. Или ты забыл?
— Жена должна уважать решения мужа!
— Решения, а не прихоти маменькиного сынка!
Тамара Сергеевна всплеснула руками.
— Ой, что вы ссоритесь из-за меня! Я же не требовала...
— Требовала, — отрезала я. — И ещё как. Только делали это тонко, через намёки и жалобы. А Олег послушно бежит выполнять любой ваш каприз.
Я развернулась и направилась к выходу. В коридоре на полке стоял фотоальбом. Я схватила его, открыла наугад. На фотографии — Тамара Сергеевна в дорогом ресторане, в компании каких-то женщин. Дата — прошлая неделя.
— Это что? — я ткнула пальцем в фото. — Вы на деньги сына в ресторанах отдыхаете, а нам отпуск отменяете?
— Это был день рождения подруги! — побледнела свекровь.
— Счёт на пятнадцать тысяч, — я прочитала надпись на обороте фото, где кто-то старательно выводил цифры. — Тамара Сергеевна любит хвастаться. Олег, твоя мама может позволить себе ужин за пятнадцать тысяч, но ремонт делать будем мы?
Олег выхватил у меня альбом, лицо его налилось краской.
— Откуда ты знаешь... мама, ты что, записываешь?
— Я просто... для памяти, — залепетала та.
Но я уже всё поняла. Свекровь не просто манипулировала сыном — она вела какую-то свою игру. И этот ремонт был лишь очередным ходом.
— Знаешь, Олег, — я надела куртку. — Я еду в санаторий. С путёвками или без них — неважно. А ты можешь остаться здесь, с мамочкой. Клей обои, меняй ламинат. Будет вам весело.
— Ты не посмеешь! — он шагнул ко мне.
— Посмею. И ещё как.
Я вышла из квартиры, чувствуя, как с каждым шагом во мне что-то меняется. Что-то ломается и одновременно выстраивается заново.
Телефон завибрировал — сообщение от подруги Светы. «Как дела? Едете в санаторий?»
«Еду», — написала я. «Но, кажется, уже одна».
На следующий день Тамара Сергеевна позвонила мне сама. В восемь утра. Я ещё не успела толком проснуться после бессонной ночи — Олег так и не вернулся домой, остался у матери.
— Женечка, доченька, — сладкий голос свекрови лился из трубки, как патока. — Нам нужно поговорить. По-женски, без мужчин.
— Слушаю, — я не стала изображать радость.
— Приезжай в кафе «Бриз» на Тверской, в одиннадцать. Я жду.
Она повесила трубку, даже не дождавшись ответа. Просто поставила меня перед фактом. Как всегда.
Я могла бы не поехать. Послать всё к чёрту, собрать чемодан и уехать куда глаза глядят. Но любопытство оказалось сильнее. Что ещё придумала эта женщина?
Кафе встретило меня запахом свежей выпечки и приглушённым джазом. Тамара Сергеевна сидела за столиком у окна, в элегантном костюме, с идеальным маникюром. Передо мной — домашняя одежда и лицо без косметики. Она это, конечно, заметила. И улыбнулась.
— Присаживайся, — она указала на стул напротив. — Я уже заказала тебе капучино.
— Я не пью капучино.
— Теперь будешь, — она сделала глоток своего эспрессо. — Итак, Женя. Давай начистоту.
— Давайте, — я откинулась на спинку стула.
— Олег — мой сын. Единственный. Я посвятила ему всю жизнь. Растила одна, без отца, работала на двух работах, отказывала себе во всём...
— Знакомая песня, — перебила я. — Тамара Сергеевна, вы хотели сказать что-то новое?
Её глаза сузились.
— Новое? Пожалуйста. Ты не поедешь на море в этом году. Вообще. И не только в санаторий. Даже если соберёшь деньги сама — останешься дома.
Я опешила от такой наглости.
— С чего вы взяли, что можете мне указывать?
— С того, что Олег послушает меня, а не тебя, — она достала телефон, пролистала что-то и повернула экран ко мне. — Вот договор на ремонт. Подписан вчера вечером. Сумма — сто двадцать тысяч. Это все ваши накопления, верно?
Меня затрясло.
— Он не мог... у него нет доступа к моему счёту!
— К твоему — нет. А к общему, который вы открыли в прошлом году для крупных покупок, — есть, — она убрала телефон. — Деньги уже переведены подрядчику. Аванс пятьдесят процентов.
Я схватила свой телефон, открыла банковское приложение. Общий счёт. Баланс: три тысячи восемьсот рублей. Вместо ста двадцати трёх тысяч.
— Вы... вы специально, — прошептала я.
— Я забочусь о сыне, — Тамара Сергеевна пригубила кофе. — Видишь ли, Женечка, я давно наблюдаю за вами. Ты плохо влияешь на Олега. Постоянно тянешь его куда-то — то в отпуск, то на выставки, то в какие-то походы. А ему нужна стабильность. Дом. Семья. Забота о матери.
— Вы больны?
— Абсолютно здорова, — она улыбнулась. — Но это не значит, что сын не должен обо мне заботиться. Женя, у меня к тебе предложение. Ты остаёшься здесь, в Москве. Помогаешь с ремонтом — выбираешь обои, ездишь по магазинам, контролируешь рабочих. А осенью, может быть, если ты будешь хорошей девочкой, я позволю вам съездить на недельку в Сочи.
— Позволите?! — я не верила своим ушам. — Вы вообще кто такая, чтобы мне что-то позволять или запрещать?
— Я мать твоего мужа. И хозяйка положения, — она наклонилась ко мне. — Послушай, милая. Я могу сделать твою жизнь очень сложной. Олег меня любит. Слушается. Если я скажу, что ты плохая жена — он поверит. Если намекну, что ты смотришь на других мужчин — засомневается. Я знаю своего сына. Он мой. Понимаешь? Мой.
В её глазах плескалось что-то безумное. Я впервые увидела настоящую Тамару Сергеевну — не милую пенсионерку, а расчётливую манипуляторшу, которая годами плела свои сети.
— Вы контролируете его через чувство вины, — произнесла я медленно. — Постоянно напоминаете, как много для него сделали. Как жертвовали собой. А сами...
— А сама я живу так, как хочу, — перебила она. — И буду жить. За счёт сына, если понадобится. Это нормально, Женя. Дети должны заботиться о родителях. Особенно о матерях-одиночках.
— Вы не одиночка, — вырвалось у меня. — У вас был гражданский муж. Пять лет назад. Он умер и оставил вам приличное наследство. Олег мне рассказывал.
Она вздрогнула. Совсем чуть-чуть, но я заметила.
— Это... не твоё дело.
— Ещё как моё, — я встала. — Значит, у вас есть деньги. Но вы предпочитаете тратить наши. Потому что так вы держите Олега на крючке. Он думает, что вы нуждаетесь, и готов на всё ради вас.
— Сядь, — процедила Тамара Сергеевна. — Мы ещё не закончили.
— Закончили, — я накинула куртку. — Знаете что? Делайте свой ремонт. Тратьте наши деньги. Но я всё равно уеду. Найду способ. И когда вернусь — мы с Олегом серьёзно поговорим. О вас. О нас. О том, кто в этой семье главный.
Я направилась к выходу, но она окликнула меня:
— Женя! Если уедешь — пеняй на себя. Не знаю, что я могу сказать Олегу за эти две недели. Всякое в голову приходит...
Я обернулась.
— Попробуйте, — бросила я. — И я расскажу ему про наследство. Про рестораны. Про то, как вы манипулируете им с самого детства. Думаете, он не поймёт? Поймёт. Рано или поздно. И тогда вы останетесь совсем одна.
Выйдя на улицу, я глубоко вдохнула морозный воздух. Руки дрожали — от злости, обиды, бессилия. Сто двадцать тысяч. Наши деньги. Мои надежды.
Но сдаваться я не собиралась.
Я шла по Тверской, не разбирая дороги, и вдруг остановилась возле витрины туристического агентства. На плакате улыбались загорелые люди на фоне моря. «Горящие туры — скидки до 40%».
Что-то щёлкнуло в голове.
Я зашла внутрь. Девушка-менеджер подняла на меня усталые глаза.
— Добрый день. Чем могу помочь?
— Мне нужен тур на двоих, — выпалила я. — Недорогой. На ближайшие даты.
Она оживилась, застучала по клавиатуре.
— Турция, Анталия, вылет послезавтра. Неделя, всё включено. Двое взрослых — семьдесят две тысячи. Или Сочи, пять дней...
— Турцию, — перебила я. — Но только на одного человека.
— На одного? — она удивлённо подняла бровь.
— На одного, — подтвердила я твёрдо.
Тридцать шесть тысяч. У меня на личном счету было ровно сорок две. Я оплатила тур кредиткой, дрожащими пальцами ввела данные паспорта. Менеджер распечатала документы, протянула мне конверт.
— Хорошего отдыха, — улыбнулась она.
— Спасибо, — я прижала конверт к груди.
Вечером того же дня я упаковала чемодан. Лёгкие платья, купальник, книги, косметика. Телефон разрывался от звонков Олега — я не брала трубку. Наконец написала ему сообщение: «Я улетаю. Одна. Разберёмся, когда вернусь».
Ответ пришёл мгновенно: «Ты не смеешь! Мама сказала, что ты нагрубила ей! Вернись немедленно!».
Я отключила телефон.
В аэропорту было на удивление спокойно. Я сидела в зале ожидания, смотрела в огромные окна на взлётную полосу и думала — о чём? О том, что три года прожила не свою жизнь. Подстраивалась под мужа, который видел во мне не партнёра, а исполнительницу воли своей матери. О том, что любовь — это не жертва и не терпение. Это уважение. Равенство. Право голоса.
«Пассажиры рейса до Антальи, идёт посадка», — объявил приятный женский голос.
Я встала, взяла чемодан и пошла к выходу на посадку.
Море встретило меня тёплым ветром и запахом соли. Я стояла на балконе номера, смотрела на бирюзовую воду и впервые за долгое время чувствовала себя... свободной. Не женой. Не невесткой. Не марионеткой в чужих руках. Просто Женей. Тридцатилетней женщиной, которая имеет право на собственную жизнь.
Телефон, который я включила на следующий день, взорвался сообщениями. Олег писал то гневные тирады, то жалобные просьбы вернуться. Тамара Сергеевна прислала длинное голосовое — я даже слушать не стала, просто удалила.
Но было одно сообщение, которое заставило меня задуматься. От Светы, моей подруги: «Жень, я горжусь тобой. Ты наконец сделала выбор. А теперь главное — не передумай».
Не передумать. Я лежала на шезлонге, закрыв глаза от яркого солнца, и понимала — путь назад всё ещё существует. Можно вернуться, извиниться, согласиться на роль послушной жены. Помогать с ремонтом свекрови, забыть про свои желания, раствориться в чужих потребностях.
Или можно идти дальше.
К вечеру пятого дня отдыха я приняла решение. Написала Олегу: «Когда вернусь, мы встретимся. Поговорим. Но знай — всё изменилось. Я изменилась. Либо ты выбираешь меня, либо остаёшься с матерью. Третьего не дано».
Ответа не было несколько часов. Потом пришло: «Приезжай. Поговорим».
Всего два слова. Но в них я не услышала ни угроз, ни командного тона. Может быть, впервые за три года.
Последние дни в Турции я провела, гуляя по набережной, заходя в маленькие лавочки, пробуя местную кухню. Покупала себе всякую ерунду — браслеты, платки, магниты. Просто потому, что хотелось. Без оглядки на то, что скажет муж или свекровь.
В самолёте домой я смотрела в иллюминатор на облака и думала о том, что дальше. Разговор с Олегом неизбежен. Может быть, он выберет мать — тогда я уйду. Может быть, впервые задумается о том, кем стал. Может, мы найдём выход.
А может, всё закончится. И это тоже будет нормально.
Потому что я больше не та Женя, которая терпела и молчала. Я научилась говорить «нет». Отстаивать себя. Делать выбор.
И это море, эта неделя свободы показали мне главное — я могу жить своей жизнью. С мужем или без него. Со свекровью в ней или без неё.
Но только на своих условиях.
Самолёт пошёл на посадку. Москва встречала огнями ночного города. Где-то там, внизу, меня ждал Олег. Разговор. Выбор.
Я глубоко вдохнула, собираясь с духом.
Что бы ни случилось дальше — я справлюсь. Потому что теперь знаю себе цену.
И этого уже не отнять.