Катерина чистила картошку. Руки ныли, а что делать - после того, ка она отдраила дом хозяина, оттерла от блевотины ковер в гостиной, подобрала все до одного осколочки от посуды, выстирала хозяйское белье и собралась уже к себе домой, Павел Андреевич вдруг попросил ее побыть еще немного рядом.
- Пожарь картошечки, Катерина. Так пожарь, чтобы я маму вспомнил, с корочкой, на паршивой чугунной сковородке. Тефлоновые не трожь - погань! Все погань! Мертвечина. Прах и тлен.
Четвертый день хозяин квасил по черному. Четвертый день Катерина, уходя из чистого дома, возвращалась в гадюшник. Ей хотелось со всей мочи зарядить Павлу Андреевичу в ухо, чтобы помнил себя и хоть немного пожалел измученную работницу. Совесть надо иметь гражданскую, или нет? Ну зачем колотить посуду? Зачем блевать на ковры? Зачем ломать, крушить, портить?
- Вы бы, Павел Андреевич, перестали бы. Сил нет никаких, честное слово.
Хозяин набычился было, сдвинул черные брови свои, оскалился как волчара и вдруг сдулся. Киселем размяк суровый рот, брови изломились домиком, и мутные слезы потекли, цепляясь за неопрятную, недельную щетину.
- Я один совсем, Катя. Жить, братишка, совсем не хочется. Я застрелюсь, Катю-ю-ю-х-а-а-а!
Катерина вытерла покрасневшие, со сдувшимися венами руки. Присела рядом с хозяином.
- Ну что вы, Павел Андреевич, нельзя так! Вы еще такой молодой, сильный... Жить надо. Надо как-то жить...
Тот скосил замутневший глаз в сторону работницы.
- Какой я молодой? Мне пятьдесят сегодня стукнуло, дура!
Катя прижала руки к губам, невольно ахнув.
- Господи, пятьдесят? А я думала, и сорока нет. Думала в матеря вам гожусь!
- А тебе сколько, Катя?
- Сорок будет. В июне.
Павел Андреевич ласково провел по спине Катерины.
- Эх, ты... Девчуха! Молодая, красивая баба, сидит в болоте хуже кикиморы лесной! И пахнет от тебя болотом. Лесом. Хвоей. Озером. Русалка ты, Катька! Дура! Тебе бы из мерседеса выходить, а не г*вно за мной подтирать. Иди ко мне, Катюша.
Он обнял ее так, что косточки треснули разом. И дурная бабья натура взяла верх над женской извечной стыдливостью. Да что она, не человек? Да что ей, ласковое слово не нужно? Нужно...
И вот она, плата за слабость - презрение дочери. Бегство ее стремительное, полный ненависти взгляд. А Катерине что теперь делать - младенца топить, как кутенка ненужного? Она, честно говоря, совсем не знала, что теперь делать. Ей было стыдно и страшно. Когда живот стало видно, Павел Андреевич уволил ее.
- Вот что, Катерина. Это ты зря затеяла. Ребенком своим меня не привяжешь, так и знай. И не вздумай рот свой открывать! Придушу на*ер!
Катерина испуганно отпрянула от хозяина, инстинктивно заслонив живот тяжелыми, раздавленными работой ладонями.
Павел Андреевич отвернулся к окну. Молчал. Курил. Катя гуськом покатилась к выходу.
- Стой, дура! Я не об этом. Не о наследстве. И от ребенка не отказываюсь. Просто нельзя тебе было со мной связываться. Я проклятый. Прокаженный. Со мной рядом одним воздухом дышать нельзя, понимаешь? Все, кто рядом - погибают, понимаешь? Никуда ОТ НИХ не спрячешься. ОНИ всегда находят свое, понимаешь? Потому и гоню тебя, чтобы жила спокойно, рожала, растила сына. Не вспоминала обо мне. Целее будешь! Ясно? Иди. Иди. Деньгами помогу. Но больше здесь не появляйся.
Он вдруг сграбастал Катю в охапку, крепко расцеловал её губы, её руки и живот. Выдохнул как-то странно, с сипом, вытолкнул из себя натужный хрип и легонько хлопнул Катерину по спине.
- Иди! Вон пошла, сказал!
Потом Павел Андреевич пропал без вести. Его искали, искали, пока не нашли. Охотники наткнулись на обглоданные лесными зверями останки человеческого тела. Опознали по татуировкам на плечах, вернее, на огрызках человеческой кожи. Пришел из тлена и в тлен вернулся.
А через неделю Катерина нашла в палисаднике пакет, туго набитый деньгами. Ни записки, ни адреса, ни наставлений, ничего. Она поняла, от кого, и без записки. Ночью зарыла пакет в огороде, от греха подальше, и продолжила нелегкую жизнь бобылки.
Дом Павла Андреевича пустовал недолго. Вскоре его выкупило охотничье общество, в складчину, для веселья и совместного отдыха. Теперь оттуда по всей округе разносилась музыка, женский смех и собачий лай. Катерина пробовала сунуться туда уборщицей, но вдруг строго одернула себя: нечего! Муж приказал не светиться, вот и нечего светиться. Она теперь не только за себя отвечает!
Ирка родила свою Викусю в срок и без всяких осложнений. Пока мучилась в родовых корчах, Леха готовился к встрече малюсенькой доченьки. Настроение у Лехи было на счастливых дыбах, и сердце ёкало поминутно.
Накануне он получил письмо от Бори. Боря писал, что досрочно освободился. Мол, за хорошее поведение. Что все у него ладно, и чтобы Леха не переживал и почем зря братана не ждал - тот женился на хорошей женщине и живет с ней на вольном поселении. Мол, тут деньги можно лопатой грести, и ни о чем не думать, мол, тут люди - сами себе господа, а всякие вертухаи и чушпаны пускай в своих Москвах сидят, здесь они без надобности!
Средний должен был прибыть с вахты через три дня, и среднему брату Алеха был несказанно рад. Саша писал, что везет гостинцы для племянника. Или племянницы. Что погостит с месяцок, да и отчалит восвояси.
- Леха. А все-таки подумай о разделе хаты. Нам с Боряном не жалко - живите, плодитесь и размножайтесь. Даешь семерых. Побьем батькин рекорд? Однако - подумай. На кварплате можно разориться, а у тебя семья. В общем, приеду, поговорим, - писал Александр.
И Лешка с легким сердцем выкинулслова брата из головы - хорошо как; Саша приедет и поговорит. А пока... А пока - где бы пивка купить, чтоб недорого? Радость ведь какая - дочка родилась!
В общем, Ирку с Викой из роддома встречали двое: пьяный в муку Леха и трезвый, как стеклышко Александр. Ирка до того была счастлива, что задвинула обиду на мужа далеко, в самый дальний закоулок души. Ей было стыдно перед Сашей, что жизнь ее складывается не очень хорошо, что никакого влияния она на Леху не имеет, что все по старому, и Лешка не работает толком, и пьет, и пьет, и пьет.
Александр, не в пример Лехе, высокий, стройный и очень спокойный, делал вид, что все нормально: бегал в магазин за продуктами. Гулял с племянницей, с явным удовольствием толкая по глубоким снежным колеям новенькую, только что купленную им же, коляску. Помогал Ирке на кухне. Отмачивал невменяемого молодого папашу в ванной и тайно поколачивал, пока Ирка не видит.
- Ты что, су*еныш, вообще берега попутал? Я тебе что сказал делать? Размен искать! А ты бухаешь, *овно ты поросячье?
Леха болтался в сильных братовых клешнях, как истинное поросячье г*вно. Со слипшихся густых ресниц падали капли, и Саше казалось, что он слышит хрустальный звон от них, разбившихся о кафельный пол. Вика много спала и совершенно никому не докучала. Очень тихая, очень покладистая девочка. И ресницы у нее - Лехины. Так жалко Иришку. Так жалко малютку. Что за жизнь такая *лядская, ёлы палы...
Квартиру разменяли через три года, когда в гости явился Боря, постаревший, похудевший, весь какого-то землистого цвета. Супруга его, та самая «хорошая» женщина, не в пример мужу, светилась здоровьем и довольством.
Боря мямлил, что надо бы квартиру продать и поделить. Что нужны деньги на дело. Какое - молчал, видимо не очень и в курсе был - всеми делами рулила дородная Зинаида, цветистая, цветастая Борина женушка.
- А согласие Александра? - мекнула встревоженная Ирка.
Леха тоже что-то там такое мыкнул. Он, как обычно, был на кочерге.
Цветастая баба шмякнула пухлой ладошкой по столу.
- В общем, так! Или вы выкупаете часть, или мы здесь живем! А лучше - сдаём комнату. И сдадим таким соседям, что вы обалдеете!
Пока решали проблемы, пока ждали Александра, обещавшего заплатить, жили все вместе. И все это время квартира пропитывалась, как губка, тяжким духом смертельно больного Бориса, в стельку пьяного Леши и не в меру увлекающейся парфюмом Зинаиды.
Вика испуганно таращилась на неожиданно большую тётеньку, которой была тесна даже эта огромная, светлая, вылизанная Иркой до блеска квартира. Фиалки сиротливо теснились боками горшочков друг к другу, пока Зина давила в них свои крашеные яркой помадой бычки.
Ирка кипела, но молчала, интеллигентно (нафиг она ей сдалась, эта интеллигентность) сохраняя приличия, ухаживала за лежачим все время, уже безнадежным Борисом, невольно сравнивая его с мужем и братом мужа. Ведь так похож на Сашу. Красивый раньше был - видно. И такая судьба... Страшная судьба.
Однажды Боря взял ее уставшую, так уже похожую на Катину, руку, и поцеловал.
- Дай Бог тебе счастья, девочка! - прошептал, - прости меня. Обездолил. Обидел...
Ира вздохнула. Какое счастье? Где-то заблудилось ее счастье. Все правильно, куда им такие хоромы. Лешка не может, не хочет содержать семью. Саша не обязан им помогать - у самого проблем по горло. А Ирка измучилась совсем на двух работах. И таскает, и таскает, мучая, маленькую Вику повсюду с собой. За что ей такое наказание, господи? За что ребенку такое наказание?
Саша приехал. Потратив все свои сбережения, выкупил часть квартиры у брата. Злиться на Борю не мог физически - попал кур в ощип, что теперь? Зинка, заграбастав деньги, смылась в неведомые дали, оставив супруга на попечение родных. И родные вздохнули счастливо - зато все вместе. Хоть ненадолго, но вместе. Вика купалась в любви дядей. Фиалки очухались, пришли в себя, как дамы, расправляющие воланы кружев, расправили пушистые листочки. Леша остерегался пить при Саше и Боре. Ирка выдохнула. хоть и тяжело ухаживать за лежачим больным, но не так противно, как прислуживать ушлой Зинаиде.