Поехали в деревню. Обоим страшно. Да еще такое гадство - раньше автобусы до перекрестка, где указатель с названием деревни стоял, еще более-менее ездили. А теперь - через раз. Мало того, что пешедралом топать надо шестнадцать километров, так еще до этого пешедрала надо еще доехать!
Хоть здесь Леха сообразил. Хоть тут нашелся. Кинулся к мужичку, у которого работал в последний раз (неплохой такой мужичок был, честный): «Помогите, спасите, подвезите, бензин отработаю!»
Мужик видит - горит дело. Надо помочь парню. Тем более, недалеко проживает, в тех же палестинах. В двадцати километрах от нужного Лехе адресата. В тех краях у мужичка бабка похоронена, кстати.
Ну, чтобы ребят спешкой не смущать, собрался туда основательно: затарился удочками, сетенкой, корзинками. Места глухие, богатые, ягодные, рыбные. Не торопясь, с ночевой, можно отдохнуть от докучливой супруги. Пущай парень со своей тещей знакомится. Теща не плохая, маленько не в себе, так и понятно - бобылка. Сидит в лесу, молится колесу. Девочка у нее была - уехала, прав мамку лишили, сволочи. Ну вот, а девочка маму не забыла. Пускай, что уж там...
Едут. Мужик за рулем. Леха - рядом с мужиком. Ириха - сзади, головой потолок по ухабам пробивает. По сторонам глядит, мест не узнает - лес кругом лохматый, наступает на разбитое в хлам бездорожье, совсем задавить хочет. А раньше-то, раньше - все поля, покосы, травы, росы...
Природа возвращает себе то, что по-хамски отобрал у нее человек. Бывшие леса теперь вырублены, уничтожены, испоганены - ни зверю, ни птице там не прожить. Вот и кидает сердешная семена на человеческие угодья. Вот и топчет ель, да сосна любовно устроенные поля, луга, лужайки, деревни и дороги. Поделом ему, человеку. Пусть еще спасибо скажет, что деревья, а не вездесущий борщевик - тут ему душно и света мало!
Изба Катерины притулилась на самой опушке. Домов в деревне нет, провалились, сгорели по пьяному делу, а те, что уцелели, ослепли и оглохли, нахохлились бурьяном и спят непробудным, без скрипа и слез сном. На пригорке, у речки, возвышается, золотится отполированной гладью новёхоньких брёвен богатенькое имение. Хозяин, наворовавшись вдоволь, возжелал покоя и уединения, вот и прячется в глуши от деловых партнёров, чтобы не нашли, да не пришили за свистнутый общак.
Ну что еще... Кое-где еще стояли обновленные домики, переделанные под дачи. До местного дворца им, как до Китая раком. Но все-таки смотрелись, как обжитые.
У Катерины все так же - чистенько, но без особых перемен. Однако, крыша ровная, кое-где шифер поменяли, окна покрашены, и трава у забора - меленькая, мягонькая кашка - за долгие годы козы, коровы и овцы выщипали, извели сочный пырей, оставив нежный коврик, сотканный из подорожника, аптечной ромашки и клевера - гуляй босиком и не бойся.
У Ирки сердце - тук-тук-тук. Лешка у забора притулился.
Раньше Ирке все казалось огромным, зловредным и неуютным. А сейчас аж слезы на глазах - маленькое и уютное у мамки хозяйство. И домок небольшой, оказывается. Небольшой и приветливый. Правда, никто не встречает Ирку. Боязно. Ну как мамка увидит поганку, затопает ногами, да и вышибет вон. А чего - имеет право.
Ирка внутренне подготовилась к неприятностям. Ну и вышибет, так и что же? Ирка развернется, да и уедет. Но уедет красиво: гостинцы из города на стол брякнет, скажет:
- Ты бы, мама, хоть замуж вышла, что ли? Одичала совсем! Вот я - замужем. И счастлива. А как ты меня полоскала, вспомни? Ну вот и давай, покеда, мамулька!
И так гордо уйдёт. В никуда. Не придумала еще... Вот на машине бы приехать. На собственной... Эх.
***
Однако, хозяйка приезжих заметила из своих необьятных картофельных гряд, что кудрявились жирной картофельной ботвой на заднем дворе, в низинке, у реки. Ирка тоже «сфотографировала» цепким взглядом белый плат на сухой материнской голове, лихо, по пиратски, не по старушечьи повязанный.
Ирка не сразу признала маму, такая она сухонькая и мелконькая. Неужели и раньше такой была - узенький лоб под платком, остренький нос, бровей совсем нет и черточкой рот. Однако глаза яркие - издали видать их тревожный блеск. Тощие плечи вздрагивают. Грудь плоская, как и у дочери, два прыщика, как у девчонки-подростка. И вот поднимается мама из низины, как из зеленой ряски выходит. Выходит... выходит...
Что такое?
Безобразный в поздней беременности живот выпирает из-под старенького, до боли знакомого передника с маками на карманах.
У Лехи сигарета изо рта выпала. Покраснел до ушей. Он, хоть и шестой сын в семье, а такого, чтобы взрослая, даже старая женщина с пузом ходила, не понимал. Не видел.
И Ирка никогда бы не подумала, что так оно бывает. В Иркиной душе закипел гнев. Вот оно что! Вот как матушка страдает. Вот она чего тут вытворяет! Боже, какая мерзость! Стыд какой! Развернуться и бежать! Бежать пешком шестнадцать километров без оглядки! Вот она, мать-тереза, не терпится ей, любви захотелось, новую рабыню завести захотелось.
Ирка, круто развернувшись, побросав сумки и пакеты, пулей понеслась по пыльной дороге. Ветер не мог осушить ее слезы, в голове стучали упрямые молоточки, а во рту рдел железный вкус.
- Ирка! Ирка, подожди! - кричал Лешка.
- Ирка! Ира! Доченька! Доч-а-а-а-а-а! - кричала Катерина.
А Ирка бежала, бежала, бежала, бежала...
Пока не упала в рыжую пыль и не затихла, скорчившись у обочины.
**
Нет, ничегошеньки с ней не случилось. Это только в мексиканских сериалах дамы в интересном положении, чуть что, сразу теряют ребенка. И если добром потерять не удается, то случай обязательно столкнет несчастную с лестницы или подбросит под колеса автомобиля. Чтобы наверняка!
А такие простухи, как Ирка, могут бежать стремглав, скакать на буйволе, прыгать со шкафа и волохать кирпичи - дитя ничем не уничтожишь, даже лопатой. Дитя крепко вцепилось в Иркино нутро и не собиралось помирать в ближайшие лет сто!
Поймали попутку, вернулись в город. Ира пару часов отмокала в ванной. В больницу идти не захотела.
- Да ничего со мной не случится. Мы, как видишь, живучие, - уныло хмыкнула и отправилась на кухню, готовить ужин. Аппетит был просто зверский, не смотря на пережитое потрясение.
Лешка попереживал, попереживал, но увидев, как Ирка жадно глотает жареную картошку, закусывая солёной килькой с хлебом и запивая все это великолепие молоком, начал чистить для любимой эту мелкую рыбёшку, освобождая от голов и хребта. Простецкая килька превращалась в гламурные анчоусы, и Лёшке было приятно ухаживать за Ирой.
Насытившись, Ира поставила чайник на плиту. Огладила ласковым взором фиалки на окне.
- Ничего, ничего. У ней своя свадьба, у нас своя. Правда, Леш?
Тот кивнул утвердительно. Что он мог еще сказать? Беременных нельзя нервировать - из сериалов, Иркой просматриваемых, знал. А то еще... Эт самое... Выкидыш случится.
***
Катерина долго смотрела на опустевшую дорогу. Сердце её рвалось и не понимало, отчего Ира так вызверилась. Что Катерина ей плохого сделала? РОстила, рОстила до семи лет, себе во всем отказывала, строжила, не без этого. А без строгости ведь нельзя, вон, саму Катю не больно и строжили, вот и принесла в подоле!
А у Иринки, жених, поди. Видно, хороший мальчик. Наверное, так живут, без росписи. Ныне модно без росписи жить - никто не осудит. Так и ладно, лишь бы не бросил девку, как ее, Катерину когда-то бросили. Нет, она на дочку не держит зла. Дочка умно рассудила, чтобы остаться в детском доме. Ну чего ей здесь, коровам всю жизнь хвосты крутить, загибаться? А так - одета модно: и курточка яркая, и ботиночки. И причесана, и сама опрятная. Правда, не выросла, не удалась ростом-то. А батька здоровый бугай был. Здоровый. Вот почему они, детки, не всегда в отцов выходят?
Павел Андреевич, который на грех Катю подбил, тоже из себя видный. Здоровый, ничего не скажешь. И пойло хлещет за четверых. Плачет. Боится. Оно понятно - богатые плачут поболе бедного народа. Бедному народу - что? День прошел, и ладно. А богатым все одни переживания, куды деньги деть, да как их спрятать, чтобы не украли.
Катю Павел Андреевич в работницы нанял. Дом большой, чужих не любит. А уход требуется. И рука женская нужна. Сулил деньги хорошие, если Катерина рот на замке будет держать. Да и с кем тут болтать, с глухарями на току? Дачники не в счет - дачников Катерина не особо привечала, не рассусоливала. Сама им, что надо, молоко, творог, сыр, на крылечко поставит, деньги приберет, и уйдет. Дачники тоже не больно общительные. Общительные на курорты ездят, а не в эту глухомань!
Ну вот, посулил Павел Андреевич деньги. За такие деньги через полгода можно и крышу перекрыть, и забор приличный, от чужих глаз поставить. А можно и на черный день потихоньку копить. В руках силы прежней нет. Не справиться Катерине с этакой прорвой скотины, да с огородом - спина разрывается.
Ударили по рукам. Катя батрачит во второй половине дня, утром у себя дома дел по горло. Хозяин на нее и не глядел - старая, неказистая. Чего ему? Смотрит, вроде вскрозь, как на грязь. Катерина его побаивалась сначала, страшный, лысый, носяра, что рубильник, руки, что грабли.
Потом привыкла. Тихий. Вечно в одну точку смотрит и пьет то ли коньяк, то ли виски, что там они, эти богатеи, пьют.
Вот привыкла, и попалась на грех... на те же самые грабли напоролась, будь они неладны, грабли эти. На старости лет, в сорок лет!!!
Продолжение следует